Помещением оказался узкий, длинный коридор, построенный из старого камня. Освещался он редкими факелами, показывающими блеклым, оранжевым светом пространство буквально на несколько шагов вперёд. Мужчина двинулся по нему, аккуратным, но быстрым движением поправив синий шейный платок.

Крики стали доноситься до него только через несколько минут. Сначала отдалённо, затем всё громче и громче, пока стены едва ли не начали вибрировать. Когда перед глазами резко появилась чёрная, — или почти чёрная, но точно кедровая дверь, Мейгбун толкнул её и быстро вошёл внутрь. Но вошёл так, что у находящихся внутри сложилось чувство, будто он материализовался из воздуха.

— Чёрт возьми, — он усмехнулся, — опять ты за старое. Сколько раз повторять? Боль — это неплохо, но если и резать человека, так его душу, а не ляжки. Отойди, Гендеретт.

Мужчина в белой маске, облаченный полностью в чёрное, за исключением её, отошёл в сторону, держа в руке закруглённый с зазубринами нож.

— Вечно ты приходишь в самые замечательные моменты и все портишь, — буркнул он, стрельнув глазами в Мейгбуна. В свете одного-единственного фонаря, висевшего в центре комнаты, они казались абсолютно тёмными. С ножа капала кровь.

Человек, которого он пытал, сидел напротив. Бледный, в разорванной одежде, обросший щетиной, он тяжело дышал, не сводя глаз с человека, которого Мейгбун назвал Гендереттом. На груди и бёдрах у него имелись рваные раны. Гендеретт особо не церемонился, за что ему следовало отдать должное.

— Прошу простить моего друга, — Мейгбун встал перед ним и сложил руки за спиной. — Он немного, — Иокир сделал паузу, — нетерпелив. Не стоит волноваться — я люблю узнать человека получше. Как вас зовут?

Тот, которого пытали, посмотрел на него. Вглядывался в лицо, потом на волков на плечах. А затем посмотрел на шейный платок.

— Ты!

Мейгбун кивнул.

— Я. Мы. Счастливая семья, ты и я, — Мейгбун немножко потанцевал. — Только вместе пролетим любые беды — были бы на то торпеды, — а затем прикусил губу и пощёлкал пальцами. — Ты и я, ты и я...

Мужчина посмотрел на него с шоком. Мейгбун посмотрел на него, потом на Гендеретта, а потом они с Гендереттом расхохотались.

— Чёрт, — Иокир смахнул с уголка глаз слезинку. — Видел бы ты своё лицо, приятель. У меня было такое же, когда я впервые попробовал рыбий жир.

— Ты безумец.

— Это верно, — Мейгбун согласно кивнул. — Но меня это радует. Безумие делает невозможное возможным, безумие — это когда можешь переступить черту, а это могут далеко не все. Безумие делает тебя всемогущим, почти Богом. Потому оно и безумие.

— Прикрываешься философскими изречениями, а сам сносишь людям головы монтировкой, — мужчина усмехнулся, по его щетине побежала кровь. — Прямо-таки великий благодетель. Соломон отдыхает.

— Может быть. Но я не оправдываюсь, — нацист наклонился к узнику. — Скажу больше, — уголки его рта растянулись в довольной улыбке, — мне это нравится! Что уж говорить, — он резко выпрямился, — я от этого кайфую! Это как вампиру кровь сосать, без этого нельзя, сдохнешь. Understand?(Понимаешь? — Англ. яз.)

Человек на стуле сплюнул.

— Ладно, слушай, — Мейгбун развёл руки в стороны. — Не нравится моя философия — ладно. Мозги даны не всем. В конце концов, Италия — страна свободная, можешь думать что хочешь. Тебя же не из-за этого здесь режут, верно?

Человек не ответил. Мейгбун наклонился к нему.

— На Сицилии остались бойцы Сопротивления?

Мужчина вновь промолчал.

— Рекомендую ответить. Иначе лично познакомишься с моей монтировкой — у неё и имя есть, между прочим.

Стальные глаза впились в глаза Мейгбуна. Непокорные, злые. Сильные.

— Можешь отсосать мне член, скандинавское уёбище.

Мейгбун усмехнулся.

— Тебе действительно не страшно?

— Разве могу я бояться того, — мужчина сделал паузу, остановив взгляд на синяке у нациста под глазом, — кто не может постоять за себя? А ещё строит из себя кого-то важ...

Первый удар вышел глухим. Голова человека мгновенно наклонилась вниз, ткнувшись подбородком в грудь. Второй вышел мокрым. Третий ещё мокрее. Из проломленного черепа полилась кровь, медленно заливая пол комнаты. Удары приходили и справа, и слева, и снизу — ровно до тех пор, пока от головы не осталось ничего, только кусок шеи. Все, что было на ней, теперь находилось на стенах, потолке, полу и кончике монтировки, на зубчиках которой застряли кусочки мозга.

Мейгбун выдохнул, опустив оружие вниз. Гендеретт молчал.

— Оттащи тело во двор, — сказал нацист, снова поправив платок. — Протащи его мимо камер с узниками, пусть увидят, что их ждёт, если не идти на контакт со мной.

— Он перешёл черту, — тихо заметил Гендеретт.

Мужчина презрительно хмыкнул.

— Я — один из важнейших людей в Третьей мировой войне. Мы живём за тем, чтобы оставить след. Моё имя будет вписано в учебники истории на века. И я не могу постоять за себя?