Свернув за очередной поворот мы резко остановились. Развилка. Одышка, но медлить нельзя.

— Куда? — спросил я по-русски учёного, забыв о том, что он меня не понимает. Но Мишель всё понял.

— Avant(Вперед), — сказал, запыхавшись, он и повёл нас направо. Мы двинулись за ним. Где-то неподалёку что-то грохнуло. Возможно, взорвалась граната или какое-то взрывное устройство. Главное, чтобы не ракеты. Господи, лишь бы не ракеты.

— Стойте, — выдохнул Петрович. Усач побледнел.

— Он далеко не убежит, — сказал Хорнет. — А эти придурки, кажется, гонятся за нами.

Я сжал челюсти. Посмотрел на Мишеля.

— Loin?(Далеко?)

Учёный, помедлив, кивнул.

— Я пробегу, — тихо сказал здоровяк.

— Нет. Рок, — я посмотрел на кудрявого напарника. — Его нужно где-то спрятать, — я быстрым шагом прошел несколько метров и толкнул одну дверь. Место походило на служебное помещение, только размером со школьный класс. — Здесь. Ты останешься с ним.

Рокки возражать не стал. Я видел, что он хотел отправиться с нами, но так уж повелось в Ветрогоноском отряде — каждый друг о друге заботился, пусть и старался этого не показывать.

Когда Петровича провели внутрь и Рокки закрыл изнутри дверь, мы отправились дальше. Прибавилось два ощущения: во-первых, стало ещё страшнее, а, во-вторых, появились новые силы. Это не особо вязалось друг с другом, но было так. Хотелось успешно выполнить операцию. Хотя бы ради того, чтобы Петровича с Рокки не взяли французы. Мы пробегали коридор за коридором, помещение за помещением. Складские комнаты, лабораторные, рабочие зоны. Где-то мелькали люди, видимо, заводчане. Они бежали куда-то в дым и пар и за всполохами искр их не было толком видно. Стрельба велась где-то неподалеку и становилась все ближе: и чем ближе она становилась, тем сильнее колотились наши сердца.

— Мне не нравится, — на одном выдохе сказал Хорнет, — как всё дрожит. Если что-то рванёт у ракет нам всех хана, абсолютно.

Я считал также, но ответил иначе:

— Постараемся этого не допустить. Док, далеко нам ещё?

Ответить учёный не успел, даже если бы снова понял, о чём я его спросил. Неожиданно откуда-то слева раздался мощный взрыв и нас троих дружно откинуло взрывной волной. Удар о стенку получился достаточно мощным, но, слава Богу, не стал сокрушительным. Все остались в сознании. Все, за исключением ученого.

— Эй! — обалделый после взрыва Хорнет подполз к Мишелю. Очки ученого валялись рядом с ним. Неподалеку полыхали горящие балки, огонь с которых так и норовил перескочить на цели покрупнее. Возможно, взорвалась цистерна с горючим. — Просыпайся! Ау, сейчас мир взорвут! — поняв, что учёный отключился, Хорнет чуть не зарычал. — Сука!

— Чёрт, парни... А я-то думал, вас всех пришибло в Норвегии. Ну, тех, у кого мозги на местах остались.

Бывают моменты, когда какие-то нюансы человека запоминаешь раз и навсегда. Брови, взгляд, нос, веснушки, что угодно. Но иногда случается так, что ты запоминаешь голос. С годами, конечно, он меняется. Но не в этом случае.

Мейгбун появился аккурат из сияющего в стене пролома. Одет он был в то же обмундирование, что и в прошлый раз, на центральной площади Омессуна. Черная экипировка, раскрытые пасти волков на плечах. Синий шейный платок, который грозно развевался на непонятно откуда взявшемся ветру. В руках он держал небольшую, но достаточно компактную ракетницу. Из-за одного плеча торчала рукоять монтировки.

Монтировки.

Мозги Геркулеса, наряду с кожей, волосами, кусочками плоти взлетают в чуть морозный, осенний воздух. Звук, который этому способствует, мокрый, словно чавкающий, но при этом слышно силу ударов — со временем эта сила начинает отстукивать такт по холодной, промерзшей древесине помоста. Он залит горячей кровью, которой очень скоро суждено остыть.

— О, приятель, — острые глаза нациста встретились с моими и усмехнулись. — Это ты! — Теперь усмешка пошла по губам, вытягивая те вверх, открывая ровные, белые зубы. — Пришел за добавкой? Мог бы просто позвонить, в каком году живём.

Позади него стояли двое. Лица были скрыты темными масками, но на плечах, как и у Мейгбуна, щерили зубастые пасти серебряные волки. Одному из них он передал ракетницу.

А затем вытащил из-за плеча монтировку.

— Люблю запах свежего напалма поутру, — потянул он свою идеально выбритую физиономию вверх, словно бы принюхиваясь. — Но ещё больше люблю сносить головы грязнокровым ублюдкам вроде вас, энэргэровцев.

Я не шевелился. Хорнет тоже. Оба так и замерли на коленях, не спуская глаз с Мейгбуна.

Голова Кино трескается словно арбуз. Слышно, как ломается его череп, если принюхаться, можно почувствовать запах его крови. Она заливает твердую землю, которая станет ещё твёрже с наступлением зимы. Мертвый разведчик лежит с проломленной головой, из которой наружу повылетали мозги, а блондин-нацист стоит над ним с окровавленной монтировкой в руках и почти смеётся.

Ярость, боль, страх. Что-то из этого, а может всё вместе вытолкнули меня из оцепенения. Все повторялось — я бросился на Мейгбуна. Нацист, зная, что я так и поступлю, улыбается и замахивается монтировкой, целясь в мои ребра, которые уже успел однажды сломать. Но удара не происходит. Происходит рояль в кустах, которая спасает меня, но вместе с этим также спасает и самодовольного блондина — отряд Ветрогона подходит к нам на помощь, ровно как и свора нацистов, появившаяся из-за пролома. Начинается стрельба.