Солнечный свет заливал яркую зелёную траву. Я, с помощью трости, прошел мимо длинной череды пёстрых розовых кустов и опустился на скамейку. Отсюда открывался хороший вид. Вернее сказать, вполне обычный, но все равно приятный. Густой и высокий лес находился за стенами госпиталя. Было видно, как при касании ветра волнуются верхушки могучих деревьев. Было хорошо. Рядом сидел Хорнет.

— Как ты?

Друг аккуратно кивнул. Шея у него была перебинтована.

— Хорошо тут.

Я подумал, что он сейчас по привычке покосится на меня, но ошибся. Друг снова аккуратно кивнул. Выглядел он при этом так, будто витал в облаках — по-крайней мере, здесь он точно не находился полностью и это было на него не похоже. Впрочем, это не было чем-то удивительным: война меняет людей и теперь я знал об этом не понаслышке. Теперь, после Омессуна и Парижа.

Я посмотрел вверх. Небо было удивительным, лазурно-голубым, и по нему неспешно плыли белые, пушистые облака. На какое-то мгновение у меня сложилось чувство, будто мы не где-то во французской глубинке, а, скажем, в Крыму, на северо-востоке полуострова. Там также красиво и спокойно, как здесь и пейзажи похожи. Похожи несмотря на то, что и были, конечно, абсолютно другими. Но поймет это далеко не каждый. Мы посидели в тишине, а через некоторое время услышали шаги. За ними последовал Петрович.

Здоровяк окреп достаточно быстро. Пуля действительно прошла навылет, но при этом довольно сильно разорвала плечо. Стреляли крупным, мощным калибром, и усач потерял много крови, отчего и не смог идти с нами дальше. Может быть, к счастью. С Рокки все было и вовсе отлично. Нашенский Сталлоне не пострадал вообще. Только где был сейчас, непонятно. Возможно с остальными занимался на какой-то тренировке. А может и нет.

Петрович сел между мной и Хорнетом. Почесал успевшую отрасти серебрящуюся щетину. Ничего не сказал. Так и сидели мы молча, смотря на лес, пока в поле зрения не появился Вереск.

— Ветрогон просил узнать что вы думаете, — сказал он. — Хоть мы и не взяли Мейгбуна, но главную задачу выполнили.

— А что он хочет дальше? — спросил Петрович.

Вереск помолчал, глядя на мою трость, горло Хорнета и плечо Петровича.

— Остальные члены отряда могут вернуться домой, и, скорее всего, так и поступят. Некоторое уже поступили. Вы тоже так можете.

— Ты на вопрос не ответил, Вер, — Петрович покачал головой.

Вереск посмотрел на каждого из нас по очереди своими серыми глазами.

— Надо взять Мейгбуна. Теперь это основная задача. Не второстепенная. И не просто взять, а окончательно ликвидировать.

Хорнет усмехнулся и тут же скривился от боли. Я промолчал.

— Вы можете не участвовать, — повторил Вереск. — Вы и так сделали достаточно для НРГ.

— Говоришь как генерал, награждающий солдат медалями, — сказал Петрович.

Вереск виновато улыбнулся.

— Но это действительно так. После Омессуна вы и сюда не обязаны были лезть. Все мы.

— Но мы тут.

— Да.

На некоторое время повисла тишина и Вер присел рядом. Теперь скамейка была полностью занята. Подул лёгкий, весенний ветер. Пахнуло чем-то вроде только приготовленных пирожков. Дело близилось к обеду.

— Что у нас есть? — нарушил тишину Петрович.

— Достаточно, как это не удивительно. Я бы сказал, есть всё.

— Рассказывай.

— Мейгбун не отправился на родину, как и не отправился дальше на фронт. Сейчас он находится на захваченной нацистами Сицилии, в Италии. В своём особняке. Достаточно охраняемом, кстати. Нет, даже не так — максимально охраняемом. Это целая крепость, полностью набитая сворой злых головорезов.

— Отлично. Звучит обнадеживающе.

— Особняк, как и некоторые другие места на Сицилии, выполняет определенные функции, по типу регулирования близлежащих улиц и так далее. На данный момент он этим и занимается: разве что людей на улицах стало меньше, а в особняке больше.

— Почему?

— Думаю после того, как Штиль набил Мейгбуну морду, тот стал немножко сильнее думать о своей безопасности.

Я усмехнулся. Петрович почесал усы.

— И как мы туда проберемся?

— Почти также, как пробрались в Омессун, только на лодке. Одной из лодок, патрулирующих морское пространство Италии. Будет непросто, но это вполне осуществимая задача.

Хорнет тихо вздохнул. Я поднялся, опираясь на трость.

— Что скажете, парни?

— Убить Мейгбуна раз и навсегда, — Петрович снова почесал усы. — И никаких побочных заданий, только это?

— Да.

— Тогда я согласен.

Хорнет медленно кивнул. Все посмотрели на меня.

Я посмотрел на лес. Верхушки деревьев продолжали покачиваться под дыханием ветра. Я повернулся к парням.

— Покончим с этим ублюдком раз и навсегда.

***

Солнце догорало, облачив небо на западе в ало-золотые тона. Закат сам по себе красивое явление, но здесь, в Италии, а особенно на Сицилии, среди крутых и высоких скал, между которыми текли то бурные, то спокойные синие-синие реки, и вовсе прекрасное. Для того, чтобы разбираться в красоте, совсем не нужно быть творческим человеком, также, как и не нужно быть профессиональным критиком, чтобы что-то критиковать. Важнее, пожалуй, был вопрос, что такое красота, а что такое уродство, потому что некоторые люди видели эти вещи совершенно по-разному, а иногда и вовсе ровно наоборот друг другу. Красиво — это когда кровь резким фонтаном вылетает из шеи. Или, например, когда взрывается танк, огненными всполохами уничтожая всё своё содержимое. Или когда умирает день, погружая мир в бездну звёздной ночи. Так, по-крайней мере, считал Иокир Мейгбун, спускавшийся по каменным ступеням в подвал одного из сицилийских домов. Прохладный ветер, дующий в спину, исчез, когда он вошёл в помещение.