— Что мы здесь делаем? — Палач оглянулся вокруг, пытаясь хоть что-то рассмотреть.

Девушка проигнорировала. Подойдя к каменной стене, на которой висела большая картина во весь рост, она вручила фонарь капитану, после чего сняла картину и поставила её рядом. За ней находился туннель.

Заметив, как Хорнет выдвигает губы трубочкой, чтобы присвистнуть, я отвесил ему лёгкий подзатыльник. Свист мог разойтись очень далеко. Товарищ кашлянул.

— Прямо как в «Побеге из Шоушенка», — сказал он.

Остальные согласно прогудели.

— Следуйте за мной, — прошептала девушка и двинулась вперёд. Мы вновь отправились за ней. Рокки, шедший последним, аккуратно повесил картину обратно.

В этот раз шли дольше. По двое следовали за нашей неизвестной спасительницей, и чем дальше заходили, тем сырее и промозглее становилась атмосфера вокруг. Порой ход замедлялся, ибо двигались мы, видно, куда-то вверх, иногда ускорялся, когда, видимо, спускались. В голове пронеслась мысль, что мы прямо как хоббиты в пещерах Мглистых гор, только вместо Торина Дубощита у нас была прекрасная дева. Хотя, я не знал, прекрасна ли она, ведь она была в маске. Лишь потом удалось убедится, что так оно и было.

Со временем мы вышли к крупной, железной двери, когда коридор неожиданно сузился, а земля вокруг стала абсолютно сухой. Девушка постучала по ней дважды, затем последовала небольшая пауза, и она постучала по ней четырежды. По ту сторону что-то загрохотало, задребезжало, и дверь отворилась.

Яркий свет сначала резанул по глазам, но мы быстро к нему привыкли и через секунд десять уже видели, что открылось перед нами дальше. В метре стоял высокий и пожилой мужчина с седой бородой и густыми, такими же седыми волосами, отворивший нам дверь. А за ним...

— Бог ты мой, — выдохнул Геркулес.

Люди. Маленькие и старые, стоячие и лежачие, несколько десятков. Вооруженные женщины и мужчины, смотревшие на нас с отчаянием, но бесстрашно и гордо одновременно. Растворяющиеся в тусклом свете ламп, в тенях от двухэтажных, старых кроватей, в дыму и паре от готовящейся на кострах и брандспойтах еды. Сопротивление.

— Нас не так много, — сказала наша спасительница, когда дверь за нами отворилась. — Но мы боремся каждый день.

Она сняла маску с лица. Тонкие губы, тонкий, маленький нос. Острые скулы. Карие глаза тоже были некрупными, но сверкали в свете огней как янтарь.

— Кто у вас главный? — спросил Ветрогон.

— Я, — тихим, хриплым голосом сказал пожилой человек, отворивший нам дверь. Мы обернулись к нему. — Меня зовут Филипп, господа. Я лидер Норвежского сопротивления. Вот уже несколько лет мы сражаемся с нацистами, захватившими нашу родину. Но скоро этой войне придет конец, — старик улыбнулся в седую бороду, — ибо победами не за горами. И вы поможете нам её одержать.

...в результате боевых действий, и, соответственно, по окончанию войны, а иногда и еще раньше, некоторые страны закрыли свои границы, став независимыми от остального мира крепостями-государствами. Например, НРГ и Япония. Ну, как. Знаете, это те страны, в которые все же можно было где-то пролезть, проскочить. А были и другие — Малайзия, как вариант. Я думаю, она и по сей день является самым непруступным местом в мире.

Ричард Шахд, интервью каналу JDM

— Двести пятьдесят рублей за капучино ноль три, — возмущению Деда не было предела. — Да чтоб в моё время отдавали такие деньги за кофе! То ли дело у нас, раньше: оно совсем по другому было. Вспомнить, к примеру, две тыщи четвертый...

Мы находились в пабе неподалёку от Крестьянской заставы. На дворе стоял тёплый июньский вечер, солнце уже заходило за вершины многочисленных серых и ничем непримечательных зданий. Прошёл месяц с тех пор, как мы познакомились с Огоньком. Он оказался более чем нормальным парнем, в чём мы и не сомневались, проблем никаких от него не было, потому Петрович разрешил ему жить на квартире столько, сколько тому понадобится. Я ничего против не имел. Рыжий поддерживал чистоту, наводил порядок, но достаточно редко находился дома, из-за чего Петрович его практически и не видел. Я же с ним в принципе не встречался с момента нашей первой встречи. Впрочем, в ближайшее время этому факту предстояло изменится.

— Нет, ты представляешь, — разглагольствовал Дед, сидя напротив меня со здоровенным бокалом пива. — И это даже без сиропа! А видел, сколько добавка сиропа стоит? Сорок рублей! Сорок! Даже не тридцать.

— Ты б и тридцати возмущался, — я отпил из бутылки своей любимой медовухи.

— Важен не факт наличии эмоции, а факт яростного экономического превосходства кофейных корпораций!

— Господи!

— Именно!

В пабе было шумно. Все столики были забиты людьми, а на некоторых из них тоже сидели люди, в частности девушки. Шел чемпионат мира по футболу, бармены еле успевали готовить напитки, кричали через шум и грохот, спрашивая паспорта у тех, кто выглядел помоложе. Алкоголь лился рекой. Мы с же с Дедом были из той удивительной категории людей, которых футбол не интересовал. По крайней мере меня. Мой товарищ всё же поглядывал на телевизоры, иногда фыркая и качая головой. Он говорил: "сейчас в футболе одни дебилы. То ли дело раньше".