— Не трепись! Стреляй! — крикнул Фомич.

Несколько секунд пролетели, как несколько долгих минут. Их беззвучное противостояние становилось все напряженней. Первым не выдержал Славик. Щупальце незаметно полезло из правой ноги и, зависнув над полом, проскользнуло за отворот женских штанов.

— Ой, — от неожиданности женщина наклонилась, — это что?

— Это поцелуй скама, сладкая. Спокойной ночи.

Выстрел женщина так и не сделала. Пальцы перестали двигаться и, потеряв пистолет, разомкнулись. Ноги будто обмякли, и бездыханное тело рухнуло на пол.

Фомич вскинул обрез, отступил. Грянул выстрел. Славик содрогнулся, но не упал, оглядел себя удивленно. Кровь проступила там, где мелкие дробинки изрешетили живот.

Он повернулся к Гере, прошептал на выдохе:

— Прыгай в окно.

— Сла-а-вик! — закричала она, как будто могла помочь этим криком.

Один из нападавших распорядился:

— Снеси ему голову.

Фомич, перешагнув через мертвую женщину, извлек из ножен изогнутый меч, размахнулся.

Гера зажмурилась, чтобы не видеть, как Славик умрет. Голова скама понеслась в ее сторону. Тело сползло, выгнулось в предсмертной агонии.

Кем бы ни был Славик, став скамом, умер он как боец, и Гера простила его.

Боль прострелила лопатки. Гера оглянулась, но не увидела никого, кто бы мог всадить ей в спину клинок.

— Эту тоже убьем? — первый готовился к удару. Фомич остановил его, сплюнул под ноги:

— Пригодится еще.

Гера попятилась к окнам. Замешательство врагов позволило ей отдышаться.

Охотники спорили до хрипоты, торговались друг с другом, как торговцы черным товаром. Фомич не хотел убивать трофейного скама, под его напором другой тоже утратил энтузиазм.

— На цепь меня посадите, — крикнула Гера, — показывайте лохам за деньги.

Оба уставились на нее, как будто прислушались к совету. На самом деле они давно решили, как поступят и кому ее продадут.

— Тебя кто спрашивал? — мерзко хихикнул первый. — Давай, повернись-ка спиной.

— Прикинем, сойдешь ли ты нам, как трофей. А если не сойдешь, нафиг нам баба худая? — Фомич смотрел на нее, как на товар.

Гера закусила губу. Задрожав, повернулась.

Впереди открылся оконный проем.

Охотник уколол ее заостренным краем клинка, и струйкой закапала кровь, оставляя следы на одежде. Его забавляло, что жертва страдает.

— Вот, черт. Сразу заживает. Мне бы так.

Другой громко присвистнул:

— Что у нее на спине?

То, что появилось у нее из лопаток, было тяжелым и сильным. Что это, она не видела.

— Продадим буржуям, озолотимся.

«Нужно бежать, пока охотники отвлеклись. Только бы прыгнуть подальше, не на колья внизу. Если получится, никто не заметит. В городе давно уже ночь».

— Смотрите, — она указала на окровавленный труп Славика, — у него голова отрастает!

И пока охотники разбирались, в чем дело, с разбега нырнула в окно.

Тот, кто придумал развлечение для мургхантеров, подстраховался на случай, если жертва выпрыгнет из окна. Снаружи, под оконным проемом, прикрепили широкую сетку — ту, что обычно натягивают по периметру, чтобы оступившийся не опасался за жизнь. Охотники знали, что если жертва решит убежать, то приземлится уровнем ниже, и там игра на выживание продолжится в другом варианте.

Гера стала единственной, кому удалось избежать неминуемой участи. Потому что она не упала на сетку.

Возникшее у нее из спины расправилось подобно зонту, который раскрывается от нажатия кнопки. Она ненадолго зависла над местом, где из земли торчали опасные прутья, но вместо того, чтобы грузом ринуться вниз, воспарила, поймав восходящий поток. То, что мощным взмахом раскинулось в стороны, ударялось о воздух, поднимая тело над домом.

Жаль, Славик не видит, как это случилось.

Из окна слышались крики:

— Мы тебя найдем и пристрелим!

— Для начала поймайте, — в ответ прокричала она.

Она жива и на ней ни царапины. Раны разгладились. Можно отправляться, куда угодно. В воздухе ее не достанут.

Вот он, рояль в кустах, который так любят писатели для усиления драматизма. Только у нее он намертво пристегнут к спине. Как его таскать на себе? Душ принимать? Ходить в туалет? Ей, что же, построить лачугу на крыше, как сделал литературный герой?

Погода не располагала к полетам. Встречный ветер и низкая дымка превратили путь в испытание. И хотя выносливость скама после нового превращения не пропала, у Геры появилось предчувствие, что случится непоправимое.