В такие мгновения он замирал и зажмуривался, отодвигался от Лаверн, чтобы ненароком не навредить. А порой так и вовсе выходил во двор, где пахло лошадьми, прелыми листьями и подсыхающей под солнцем землей. А оттуда на покатый холм.

С холма открывался вид на долину. Деревушки подползали к крепостным стенам, налипая на призамковую территорию, как ракушечник на прибрежные камни. На северо-запад уползала серебристая змея реки, отражая рыжее солнце и пригревая на спине рыбачьи лодки. Серой линией на север уходил торговый тракт.

В мутном закатном небе парили ширококрылые орлы.

Ча сидел на камне и наблюдал за их полетом. Представлял, каково это – иметь крылья и взмывать ввысь. Чувствовать, как ветер ласкает покрытый перьями живот, а вокруг столько пространства – не надышаться. Иногда ему казалось, он сам никогда не покидал клетку. Лаверн спасла его, однако… она и сама слишком поздно поняла, что некоторые оковы не так просто заметить.

Ча был в плену у болезни, съедающей его изнутри. Он знал, что Лаверн ищет лекарство, порой нарушая закон: слышал, как Сверр говорил об этом, а Сверру почему-то верилось. Ча обмолвился как-то, что не нужно ему никакое лекарство, она и так сделала для него слишком много… Пусть просто останется рядом то время, что ему отпущено. Лаверн улыбнулась и поцеловала его в макушку, но, конечно же, не передумала. Ее всегда было очень сложно переубедить.

На востоке ей нравилось. Она чаще улыбалась, двигалась раскрепощенно, не вздрагивала по ночам, когда Ча вставал к ночной вазе. И мальчик порадовался бы, но…

Огонь был близок. Он приходил во снах и лизал пятки Лаверн, отчего чародейка вспыхивала, как сухой хворост. Она кричала, но крик тонул в оглушительном треске пламени, потому казалось, ее губы раскрываются в немой мольбе. Ча просыпался в слезах, и в ушах еще долго слышался смех северного шамана – безумный и хриплый.

Боль возвращалась, и Ча жался к горячему боку Лаверн, пытаясь от боли увернуться. Чародейка не просыпалась, лишь тихонько всхлипывала во сне. Ча знал, что Лаверн сильная и всегда защитит, но… кто защитит ее?

В остальном же жизнь в замке Роланда ему нравилась, несмотря на присутствие вечно хмурого наместника, которого Кэлвин за спиной презрительно называл велловым палачом. Жена его – красивая и утонченная леди – была добра к Ча и рассказывала смешные истории. Иногда мальчик слышал, как громко плачет младенец, но сама леди Норберт мало времени проводила с сыном, предпочитая общество Лаверн и Марии. Рыжие близняшки так и вовсе следовали за чародейкой хвостиком и слушали ее, раскрыв яркие утиные рты. На лица их духи жадно плеснули ржавчиной, в рыбьих выпуклых глазах застывал испуг, всякий раз, когда они останавливались на Ча.

Его сторонились, но он привык. Редко когда любопытство в людях пересиливало отвращение. Лаверн как-то сказала, это потому что люди боятся отличных от них людей, и нужно большая смелость, чтобы увидеть за внешним уродством красоту души. Люди прячут страх за лестью, за безразличием, порой даже за гневом. И мало кто способен посмотреть ему в глаза.

В замке Сверра к Ча однажды подошла миниатюрная девочка в слишком взрослом для нее платье. Ее волосы были убраны на новомодный манер под усыпанную жемчугом сетку. Девочка посмотрела на него прямо и смело, и Ча на секунду показалось, ее взгляд был похож на взгляд северного шамана. На щеке ее чернело родимое пятно в виде раскрывшего крылья нетопыря.

– Что у тебя с глазом? – спросила она, склонив хорошенькую головку.

– Его нет, – ответил Ча, отчего-то смутившись. Он привык иметь дело с задирами, девочки в деревне старосты Эдда обходили его стороной, а мальчишки любили поглумиться над убогим. – А что у тебя на щеке?

– А, это… – Она коснулась лица, будто совсем забыла про наличие милого недостатка. – Меня пытались лечить.

– От чего?

Она пожала плечами, а в следующую секунду ее окликнула толстая дама в смешном кружевном фартуке поверх платья мышиного цвета.

Девочка грустно вздохнула и сказала:

– Мне пора. Вирта не в меру строга. – Затем посмотрела на Ча пристально и добавила: – Мне жаль, что у тебя нет глаза. Второй очень красивый. Думаю, они бы хорошо смотрелись рядом.

И ушла.

Больше Ча ее не видел. А потом они уехали.

В дороге, чтобы развлечь Ча, Лестор и Бэтчетт разгоняли облака и клонили к земле гибкие молодые ивы. Кэлвин усмехался, и шрам, перечеркивающий его каменное лицо, причудливо искривлялся. Сэм – единственная в свите Лаверн воительница без магического дара, а потому безразличная бездне внутри Ча, – отстреливала фазанов из лука, и к приезду в Очаг уже был целый ворох переливающихся перьев из их хвостов. Лаар-Хим вплетал их в нитки, создавая причудливые паутины для ловли ночных кошмаров. Однажды Кэлвин с Тривором забили кабана, и анимаг подарил мальчику крепкий искривленный клык.

Мария хранила тягостное молчание и поджимала губы: Ча знал, что она не хотела уезжать из замка Сверра. Ей нравился север. Темно-зеленые шапки сосен, тянущиеся к облакам. Бурая кора их, обрастающая мхом. Свежий запах хвои и древесной смолы и соленый морской воздух, оседающий на коже пленкой. Твердый камень под ногами.

Жилище шамана, напомнил себе Ча. Красивое и убийственное для неосторожных. Он не знал, сколько детей погибло в том доме до него, но после не погиб никто – Лаверн позаботилась об этом. Новый хозяин северного замка не убивал детей. И заботился о Лаверн. Наверное, оттого Марии не хотелось уезжать. И на востоке провидице явно было неуютно.