— Я натаскаю сосновых иголок, и мы устроим спальное место.

— А я пока приготовлю ужин.

Раскинув под соснами тент, приготовив спальное место, они приготовились ужинать. Максим ел с большим трудом. Силы оставляли его. Рита, уже переодевшаяся в походный мундир, с сочувствием смотрела на Максима. После, в какой-то момент отобрала у него ложку и повела под тент. Максим, не успев пристроиться, заснул. Рита закутала его в одеяло и пристроилась рядом.

Звезды почему-то плясали в эту ночь. Облака подмигивали друг другу. Уменьшающаяся луна просто улыбалась. А звезды всё плясали и плясали.

Проснулись Максим и Рита поздно, уже часов в девять, причем одновременно. И одновременно огляделись сначала вокруг, потом посмотрели друг на друга, потом замерли.

— Как так случилось? — шепотом спросила Маргарита.

— Я спал мертвым сном, — искренне признался Максим, так же, шепотом.

— Я тебе верю. Я тоже.

— Может звёзды плясали?

— Что? — спросила Рита.

— Не знаю, ляпнул, не подумав.

— Ты бритву зачем купил?

— Сегодня побреюсь.

— Что делаем?

— Может, так и останемся?

— Ну тебя.

Дело в том, что Маргарита с Максимом проснулись, обнявши друг друга, под одним одеялом. А за ночь никто из них ни разу не проснулся.

— Встаем, — скомандовала Рита.

— Есть.

— А есть я сейчас приготовлю.

В холодной речной воде бриться было не очень приятно, но Максим это выдержал и подошёл к накрытому столу, представляющему собой разложенную на земле клеёнку, выбритым до синевы джентльменом.

— Вот, — сказала Рита, — теперь ты похож на человека. Вода в реке очень холодная, но нужно выдержать и помыться всё же.

— Есть идея лучше, — предложил Максим, — В горах есть озера с горячими источниками. Их можно отыскать по водопадам.

— А если не найдем?

— Придется закаляться.

Позавтракав, путешественники двинулись в путь. Солнце палило совсем не по-осеннему, но благодаря холодку, исходящему от реки, было терпимо.

Рита улыбалась и не спускала глаз с Максима. Максим улыбался и не мог оторвать взгляда от глаз Риты.

— Такое ощущение, что так и будет всегда, — сказала Рита. — Ты будешь грести вёслами и управлять лодкой, а я буду сидеть на корме и смотреть на тебя.

— Чудесная идиллия, — согласился Максим. — Я «за». Жаль в жизни всё происходит по-другому.

— Но, всё изменится. Всё уже изменилось, — заметила Рита.

— Что ты имеешь в виду?

— Я уже рассказывала тебе о том, что со мной было в том мире. И я хочу забыть об этом навсегда. Когда мы оказались тут, всё несколько изменилось, и появилась надежда на лучший путь, на новую жизнь, на перспективы. Одним словом, надежда на то, что всё изменится к лучшему, и непременно. Однако, несмотря на то, что меня устроили работать в больницу, доучиваться в институте, всё оставалось в каком-то напряжении. Я уже не говорю о том, что было со мной потом. Но позавчера, когда я проснулась в твоей палатке, всё изменилось. Для меня. Я пока не могу объяснить, но, когда я увидела, как ты спишь, прислонившись к дереву, в лесу, в горах, мне стало так весело. У тебя было такое лицо, что мне показалось, что жизнь полностью меняется, мир переворачивается. Это чудесно.

— Про лицо подробней. — Максим чувствовал смысл слов Маргариты, но у него не хватало смелости продолжать разговор в том же русле.

— Такое, — Рита рассмеялась, — детское. И доброе.

— Детское, значит.

— Юное. Чистое.

— Хорошо. Пусть, юное, — Максим улыбнулся.

Рита зачерпнула воду и закинула брызги вверх.

— А когда я увидел тебя у замка, сразу же, как ты спустилась, я так крепко обнял тебя, ты, наверное, не помнишь, что в этот момент решил, что достиг цели всей своей жизни. Неся тебя на руках, я готов был делать это бесконечно.

Рита снова рассмеялась.

— Свой мир там я оставил давно, — вдруг грустно произнес Максим. — Меня там не было. Я так кичился перед друзьями своей позицией всеобщего протеста, не имеющего под собой реального воплощения, что, в конце концов, все это поняли, или им надоело об этом слушать. Ведь, я ничего не делал. Ни нормальной работы, ни нормальной жизни. Одна лишь тоска и не проходящая депрессия. Иногда я вкушал винные пары от этой тоски и депрессии. Но становилось только хуже. Мне двадцать шесть лет, а я не помню, когда в последний раз влюблялся. Даже в институте, мне кажется, этого не было. Не было никакой эмоциональной привязанности. А ведь я сам загнал себя в сети безысходности. Я поставил на себе клеймо потерянного поколения. И ничего не предпринимал. Двадцать шесть лет, а я умер для этого мира.

— Не говори так, — серьезно сказала Маргарита.

— Это всё было там. Хотя. Знаешь, я так завидую тем, кто прошёл войну, Великую Отечественную. У них была настоящая цель. Им было за что умирать. Ещё, ты не поверишь, я завидую молодежи начала двадцатого века, дворянской. Хотя, и девятнадцатого, и восемнадцатого. Наверное, любого, кроме нашего времени. Итак, пусть будет начало двадцатого. Больше всего, почему-то. Мне кажется, у них в тот момент было больше всего шансов изменить историю страны. В конце девятнадцатого века Россия была сильнейшей державой. А вот с начала двадцатого все пошло куда-то вниз. Я не очень хорошо помню историю, но, кажется, это было так, во всяком случае, так преподнесено. И вот у них, выходцев из лучших семей, имеющих блестящее образование, были силы и возможность повернуть историю. Но что-то опять случилось.