– Ничего себе у тебя глаз намётан.

– Я только предполагаю.

Пока они так выясняли, что к чему, к ним подошли. Крупная монахиня вполне экологичного вида с полуслова поняла, кто они и что им требуется, и проводила в другое, исправное крыло, где обнаружились и соседние места в дортуарии, и небольшая купальня с подогретой водой, и не очень вонючая латрина, и трапезная, по причине вечернего времени накормившая лишь объедками и поскрёбками, но вполне питательными и даже вкусными.

– За один такой уют стоило бы наняться, - заметила Дора, немного разомлевшая от чистоты и сытости, устраиваясь между льняных простынь. Ткань была грубоватой на её прежний дворянский вкус, матрас и подушка ощутимо кололись всеми чешуйками и соломинами, одеяло, откинутое в сторону, в далёкой Европе назвали бы солдатским, но взятое вместе это казалось не просто добротным - выше всяких похвал.

– Верно рассуждаешь, - промолвила Бельгарда. - Так здесь и делают. Работают за еду, воду и кров над головой. А к тому же и учатся всяким непростым вещам. Это дорогого стоит - да хоть всю жизнь на такое клади, не окупишь.

III

Засыпая в новом месте, Дора мимолётом подумала, что с Беляной ей повезло, И хоть в речах подруги явно мелькают сложные и далеко идущие цели, приходится ей доверять и на её водительство полагаться. Кому она, Дора, сдалась на воле, даже если снова в мужнее рабство идти?

"Держись сильней за якорь, якорь не подведёт", - подумала женщина чужими словами и провалилась в незнаемое.

Ранним утром как раз прибыла мать приоресса со спутницами - делать смотр новоприбывшим. Старшей из монахинь было лет сорок пять, рот и щёки будто свёклой крашены, глаза маленькие, острые и насмешливые: вонзались в серёдку, как буравчик. Если Дора ожидала, что сейчас последует речь о всяких высоких материях вроде долга, веры, прав и обязанностей, какие закатывали ей муж и священник, то она неминуемо бы разочаровалась. Но после месяцев бессемейной жизни любой пафос её бы попросту насмешил.

Однако старшая лишь спросила:

– Читать-писать умеете?

– А что, по нас такого не скажешь или в точности до наоборот? - спросила в ответ Бельгарда.

Приоресса хмыкнула:

– В общем, берите обе по бумаге, разбирайтесь в них, как умеете, и чтобы к вечеру мне были подписи, что ознакомились и не имеете сказать ничего против. Иначе ни еды, ни ночлега. А пока берите корзины вон там, у выхода, и ступайте хмель собирать - уже слегка перестоял, любые руки на счету.

Хмель был Артемидоре знаком. Дома он лез изо всех щелей и во все щели, замок до самых холодов стоял как в зелёной шубе. Монастырский был, по сравнению с ним, ручной: стоял склонёнными рядами, опираясь на невысокие плетни, шипы были короче, шишки крупнее. Оттенок преобладал зеленовато-лимонный, но лепестки кое-где начали буреть.

– Условия я наизусть выучила, даже не думай, - говорила Бельгарда, сноровисто обрывая плотные соцветия. - Десять лет - это в любом случае не навечно. Содержать тебя в пристойном теле обязаны, тут им не богадельня, обители выход сырья требуется. Стоянием на молитве не обременяют - не лаборантское дело. Ах да: лаборанты - те же конверсы, но с упором не на грубую работу, а на более тонкие и умственные занятия. Зато будут нас пробовать во всех ремёслах, приглядываться к ухватке. Где смётку проявишь и в чём преуспеешь - на то натаскивают с особенным усердием. И вот сообрази: что лучше всего получается у человека? Да то, что ему по душе.

Двуручные корзины оказались небольшие и в единый миг наполнялись доверху. Артемидора быстро поняла, почему: тот же час подошли девочки лет девяти-десяти, что стерегли пустую тару, сменили её на полную и поволокли с поля, где их уже ждали телеги.

– Проще было бы все лианы оборвать, всё равно упадут и увянут, - деловито заметила Бельгарда.
– Но этот сорт цветёт подольше законного месяца, так что придётся не раз ещё наведаться.

– А девочки - неужели работницы, как и мы?

– Думаю, вольные. На послушании или потомство лаборанток. Никто с ними возиться не расположен, а им самим такое дело не в тягость: днём одна забава, а к ночи надышатся хмеля - спать будут крепко. Знаешь, что перезрелый хмель в подушки кладут?

– А вид у всех такой важный!
– улыбнулась Артемидора. - Будто это мы на них работаем.

Сама же вспомнила, как Эрвинд, тогда свежеиспеченный отец, которому не надоело гордиться потомством, на шальные деньги соорудил ему образцовую детскую комнату на иноземельный, рутенский манер: мягкие подстилки и обивка на стенах, игрушки без твёрдых углов и граней, кислотные цвета. Во дворе потеснили старые деревья и кусты, раскатали мелкобугорчатое покрытие, на него поставили качели-карусели, горку и лабиринт (мало им садового). Всё одинаково округлое, пронзительно-яркое, инородное. Молодую мать насторожило, что оба ребёнка прямо влипли в это буйство, и она стала наводить окольные справки у купцов. Когда ей вкратце объяснили, заметила: "Вот приобыкнут к тем краскам - немудрено будет и к самой кислоте потянуться, в точности как вам, заморским выходцам". Но поладить с Эрвиндом не смогла. Краски красками, а и он, и она купились на очевидную безопасность всех детских вещей. Что уж там в будущем, а не уколются, не порежутся и не зашибутся.

"А вырастут - как бы не стали, как их отец, хвататься за горячее вместо тёплого и острое взамен тупого, - вдруг кольнуло её саму. - Чутья к опасности не появляется никакого. Эрвинда ведь отец с матерью хоть иначе, но по сути так же берегли. Везде по рутенскому примеру творят детям свою малую ойкумену: безопасную, ручную, легко изменяемую. После такого им невдомёк, как обращаться с реальной вселенной. Покорять? Ломать через колено? Сдаваться на милость?

И, так сказать, по смежности подумала вот о чём. Те девочки тоже хватались невзначай за её руки или подол: когда торопились перенять полную корзину. От этого делалось как-то по-особому приятно и надёжно, хотя Дору не окатывала волна приторной нежности, как когда то же самое делали её сыновья и дочки.