А с верху шеста падает на чёрные плечи чёрная же кровь, каплет с обрубка шеи, с кончиков кудрей цветом в белое золото. Господина Фрейра голова на шест насажена: ибо не принял морского боя с людьми солёной воды, пожалел флот, струсил их мелких пушчонок, что жидким огнём плюются.

И говорили, что то неправда. Или наполовину правда.

Только всего Бельгарде не расскажешь.

А вот о другом спросить-рассказать можно.

– Какой кофе душистый, - говорит Дора, прихлёбывая из чашки. Ноги с постели свесила, одеяльце на плечах.

– Матушка научила, - отвечает Бела. Они вмиг стали накоротке: распитие кофе из одного кофейника - дело чисто семейное.

– Ты меня молодше, а только я, видать, дурнее. Совета прошу. Ничего, что я по-простому? По-благородному умела, да вмиг соскочило.

– Умеешь, только выламываться тебе нынче вредно. Мы, женщины, всегда такое в себе чувствуем, а вот мужчины - нет. Ни о себе, ни о нас. Вот и сами рвут жилы, и нас понуждают через силу работать.

– Так и я о том. Вроде бы горе великое, сама вдовой стала и детей, считай, от меня отлучили напрочь. Я ведь взгляды родичей на себе чуяла - добром ребятишек матери не отдадут. Как говорят - где двое, там и семь, где семь - там и долгая дюжина. А с меня точно лихое бремя скатилось. Почему бы это?

– Полного ответа ты сейчас не примешь. А вот помнишь, что Хельмутов Бьярни сболтнул? Иные кормятся: это по большей части мужчины. Иные кормят: то женская судьба. Пока дитя внутри - кровью, родится - молоком, от груди отнимется - телесной теплотой. И всю жизнь - душою своей. А душа и плоть по вере едины.

– Но почему у меня так резко? У других такого не замечается.

– Вот об этом и впрямь после.

Поправлялась Дора всего-ничего. Уставшим своим нутром почуяла не так доброту, как "всамделишность", неподдельность той, что её приютила. Словно и муж-покойник, и дети от него, и толпа родичей - все были тяжким дурманным сном, а вот теперь Дора проснулась на той стороне, на какой нужно.

Как-то незаметно обе женщины стали задушевными подругами. И не печалило Дору то, что хозяйство и в самом деле было бедновато. Денег хватало на свежий хлеб с молоком, утренний кофе и кусок пахучего ядрового мыла в день: запасали, сушили и стружили, оттирали всё вокруг себя до блеска. Служанка была всего одна, и то приходящая: для самых грубых работ.

– С чего такая нужда? - с неким стыдом спросила гостья хозяйку.

– Мне хватает и ещё на тебя остаётся: работать пока нет надобности. Какая это нужда? - отвечала Бельгарда.

– Уж никак не королевский обиход.

– Так и я королевна лишь по благорасположению высоких. Ма Библис как меня подрастила и скопила приданое, так и отошла в свой Сконд: не держать же взрослую дочь у юбки на привязи. Королева, королёнок и стальные королевские няньки меня любят, но казна ведь, как водится, пуста после минувшего правления. Пушками вместо масла не накормишь. Оттого мне и просить стыдно. О-о. Слышала, я думаю, что наша милая Марион Эстрелья продавала зрелище своего разрешения от бремени? Посреди главной площади, в разгар зимы, в кровати-шатре; а входная плата пошла малютке Кьяртану на пелёнки. Само по себе это обычай, и почётный: все видят, что наследника не подменили, а раз о таком тревожатся - значит, он по умолчанию законный плод.

– Ох, ну и ужас.

– Пошло с древней королевы Констанции: никто не верил, что она зачала после долгого бесплодия и сама родит, а не подложат ей мужнина бастарда.

– Но это такая мерзость, если смотреть со стороны, - роды.

– Святой Августин говорил: "Inter faeces et urinam nascimur", "Между калом и мочой рождаемся". Так что освящено авторитетом.

– И орёшь; на худой конец, стонешь, сопишь и потеешь. Ой, я в первый раз поганую дырку пелёнкой затыкала - стыдилась, что от потуг из меня дерьмо прёт.

Сказала - и застеснялась: засмеёт подруга. Но Бельгарда осталась серьёзной.

– Как думаешь, правильное дело, дело, чреватое жизнью, должно быть таким некрасивым и доставлять мучения? - суховато сказала она.
– Даже раненный в бою, с выпущенными кишками; даже умирающий от кровавого поноса, даже распятый на колесе - и то мало сопоставимы со зрелищем, представляемым родами. А первые три ведь дела погибельные. Более того: в самой тяжкой казни палач по мере возможности щадит достоинство преступника, а кто сделает это с роженицей? И природа измывается, и люди подчас на то горазды. Выходит, дело жизни по сути своей ущербней дел смерти?

– А почему ты спрашиваешь?

– Думаю, ты уже дозрела. Вот, смотри: из того Рутена, что за туманом и радугами, откуда к нам пришли слова святого и весть о королеве Римской империи, один наш негоциант привёз верные картины. Так называемые фотоснимки - в Вертдоме ведь до сих пор живописной иллюминацией обходятся.

Бельгарда положила на столешницу футляр с цветными гравюрами...

– Альбом фотографий, у богатых бывают такие - с иноземельными пейзажами. Только здесь снимающий аппаратик заправляли внутрь.