Сьёр Хельмут Торригаль - "во плоти живая сталь", оберегатель королевского чрева и младенца Кьяртана Первого. Ныне - верховный конюший.

Про него в своё время говорили немало странного и ещё больше страшного...

Дора не додумала мысли, потому что на помост - на эшафот! - начала подниматься вереница тех. Со связанными за спиной руками и скованных по поясу одной цепью.

Поднялись. Вытянулись по краю шеренгой.

А дальше пошло то самое. Страшное.

Торригаль выпрямился ещё больше и скинул с плеч мантию. Кажется, под ней он был совсем нагим - или это лишь почудилось, ибо его вмиг одело некое мерцание, будто купол из металла, раскатанного на валках до полупрозрачности. "Святой Езу Нохри, это и впрямь снова он! - ахнула женщина. - Живой палаческий меч..."

Клинок почти двухметрового роста поднялся ввысь, двигаясь вместе со своей аурой, повернулся почти горизонтально помосту. И двинулся.

С лязгом упало первое звено цепи. Второе. Третье. Только мелкий прах и тёмные брызги на досках позади. Очень быстро.

Артемидора стояла как заворожённая. Потом она вспоминала, что совсем не чувствовала страха, только - что звено за звеном спадали незримые кандалы, и это было почти не больно. "Эрв - последний", - сказала она себе уже совсем без чувств.

И вдруг прихлынуло - жаркое, алое. Будто с ног до головы оплеснули валом свежей крови, в которой растворено солнце. От неизмеримого наслаждения, которое уже нельзя было вынести, она очнулась, ахнула - и без чувств упала на тех, кто подпирал её сзади.

А когда подняла голову с чего-то неожиданно мягкого - площадь была та же, но без единой души. Если у тех троих, что окружили беспамятную, была душа.

Дама-беляна, видимо, как раз и подложила Артемидоре под голову свой свёрнутый плащ и теперь хлопотала вокруг, то и дело отпихивая локтем назойливого мальчишку, - да, Торригалева сынка, не иначе! Батюшкина копия во всём, кроме волос. Благородный Хельмут стоял в стороне - кожа отливала уже не в бронзу, а в ту же красную медь. Женщина внезапно припомнила, что лет пятнадцать назад, когда она была совсем девчонкой, непослушных ребятишек пугали мертвенно-бледной кожей "королевского призрака".

– Я что - теперь как вы? - пробормотала она.

Мальчишка - Бьярни его кличут, вспомнилось ей, Бьёрнстерн Хельмутсон, - рассмеялся:

– Оттого, что на алое запала? Да нет, многовато тебе чести. Батюшка ловок: без боли, без тревог - и враз на Елисейских полях оказываетесь. Я-то не имею навыка - едва от мамочкиной груди отлип. Ты как Бельгарда, одна разница: она принцесса, а ты святая простота.

– Принцесса, тоже мне, - тихонько засмеялась беляна. - Нынешняя королева-мать родилась от первой королевской жены, с которой он подзабыл развестись. Я от второй, парадной, да к тому же не от самого Орта-Медведя: от любимого пажа, что дорос до фаворита и водителя военных кораблей.

– Классика жанра, - хихикнул мальчишка.
– Имею в виду - комедии положений. Королева играла в тесном замке Шопена, и под звуки Шопена погубил её паж. Виноват в одном - казнили за другое, как царь Пётр Вилима Монса: опять же классика.

– Ты можешь язвить, - серьёзно ответила девушка. - А за Фрейра-Солнышко я твоему отцу очень благодарна, что и при жизни дружил, и в миг смерти отпустил легко. Один словно пёрышком коснулся - другой как пёрышко отлетел. И судьбе моей благодарна, что во мне светлая кровь, а не дикая, медвежья. И бракокрадством такую матушкину любовь не считаю. Они же с Ортосом нечаянными братом и сестрой оказались: куда уж хуже.

Артемидора подумала было, что уж очень длинно Бельгарда отвечает для чистой и радостной, да бросила такие дела. Своя незадача чужой ближе.

– Отчего тогда - это всё? - спросила она. - Лежу, а в то же время как на широких крыльях летаю.

– Порвались узы, - Бьярни кивнул, как бы утверждаясь в своей правоте. - В тебя вкладывали детишек, каждый из них прилеплялся к тебе и прикреплял тебя к семейному источнику, словно пупочным канатом. Только от такой связи иные кормятся, иные кормят до упаду. Ты кормила.

"Дура я, - подумала женщина. - В обмирании голова кружится, рук-ног не чувствуешь, вот и мерещится, а я туда же - разлеталась. И выдаю тайное кому ни попадя, а они, наверно, зубоскалят исподтишка. Как же можно деток не кормить, коли уж появились".

И снова ухнула в тёмную яму: то ли от сугубого смущения, то ли от ушата жутковатых откровений, что на неё обрушили.

II

Очнулась Дора во второй раз в комнате, до того светлой и чистой, что сразу было понятно: Бельгардина. Особой роскоши незаметно, уж не лучше, чем дома (да какое - дома!) у самой Доры. Только на сводах ни паутинки, на полу ни соринки, тростниковые маты-плетёнки не далее как час назад вытряхнуты, а свежи до того - текучей речной водой от них пахнет. Говорят, чистота - единственная роскошь бедняка, Дора бы со своего горького опыта добавила: бездетного. И животных тут быть не должно, как ты их ни люби: все одно что запустить паразита под кожу.

Подняла голову с подушки: рядом зашевелились. Ох, и верно - она самая: сидит без венца и покрывала, волосы белокурые по плечам распущены.

– Очнулась, красавица моя?

– Это ты красавица, - ответила Дора с неожиданной для себя смелостью. - Верно, вся в батюшку пошла. Не чета мне, чёрной кости.

Вспомнила ещё своё девчонское: огневое золото под головным обручем, чёрные одежды - королева Бахира, в крещении Библис. Ибо не скрывает горя: до того смела. Ибо стоит у шеста напоказ, как соромная Дочь богини Энунны на площади. Поговаривают, что и взял её король Орт прямо с языческого праздника весны, что празднуют всем Скондом, думая, что берёт принцессу чужой страны, а на деле оказалось - дочь ихнего выборного амира и жрицу-недоучку.