Он гладил ее по волосам точно также, как час назад проделывала она с ним, и окутывал ее

своими объятиями.

— Все хорошо, — тихо произнес он. — Как бы то ни было, обещаю никогда не буду

делать этого снова.

Рыдания прорвались наружу из самых глубин ее души, звук был наполнен такой болью,

которую он никогда не чувствовал. Ее боль была настолько сильной и оголенной, что ему

захотелось вскочить на ноги и раздавить незримого врага, даже если этот враг был он сам.

Постепенно ее дыхание наконец-то успокаивалось, и она расслабилась в его объятиях, он

стал напевать ей песню, которую им пела мать, когда они болели или снился плохой сон.

Песня была очень давнишней, такой как мир, но по сей день она успокаивала его, и на его

iPod было загружено не меньше пяти различных вариаций.

— Ты мое солнышко? — спросила она слабым голосом, приподняв голову, чтобы

взглянуть на него.

Он кивнул.

— Мама пела ее нам—брату и мне. Прости, я плохо пою, у нее получалось намного

лучше.

Она слабо улыбнулась, и у него быстро пронеслась мысль, что он мог бы поставить

цельюсвоей жизни — заставить ее улыбнуться в полной мере, и он также подумал, что ее

улыбка никогда не достигает глаз. Это было еще одним предупреждением для него,

многого он не знал об этой женщине. Например, что украло ее улыбкунавсегда. Или о

том, что способно разбить сердце и разрушить егокарьеру. И все же, он вернулся,

несмотря ни на что. Вернулся в ее дом, остался с ней, переживая ее боль, как свою, ее

безопасность и задаваясь вопросом — впустит ли она когда-нибудь его в свою жизнь? Он

замечал предупредительные сигналы, исходящие от нее (он не дурак), но просто не

обращал на них никакого внимания.

— Мне нравится. Мне нравится, когда ты поешь, — она вздохнула и ближе прижалась к

нему. Он поглубже уселся на диван, ее мягкое тело, словно теплое одеяло, накрывало его

ноющие и напряженные мышцы.

Он медленно провел рукой вверх-вниз по шелковому рукавуее пижамы, по-прежнему

открытой и обнажающей большую часть груди, но сейчас был не тот момент, чтобы

пялиться на ее грудь, поэтому он отвел глаза.

— Не хочешь сказать мне, что произошло?— спросил он наконец.

Она прочистила горло.

— Об этомтяжело говорить, — прошептала она.

— Важные вещи всегда не легко.

Она стала поправлять манжет его халата, и он позволил ей передвигать его руку, пока она

занималась этим.

— Я запаниковала.

— Да, я это видел, — он сжал немного руку и увернулся от нее, как бы поддразнивая.

— Я никогда не...,— она громко сглотнула. — Я не..., — снова затихла.

— Не торопись,— мягко сказал он. — Я никуда не уйду. — И он имел ввиду то, что

говорил. Многие проблемы ждали своего решения за ее дверью, но они могли подождать.

Уже приближался рассвет, его кандидат находился в больнице, прессаобсасывала связь

Мелвилла с проституткой, а его друзья, наверное, искали его задаваясь вопросом жив он

или нет, но все это не имело значения, пока эта женщина обвивалась вокруг него, и ее

сердце было наполнено такой болью, что он ощущал ее через поры своей кожи. Он будет

сидеть здесь с ней столько, сколько потребуется, чтобы убить ее дракона.

— Как только я началаработать…, — впервые он услышал презрение в ее голосе, когда

она заговорила о своей профессии. — Я не...с кем. Ну, имею ввиду, кроме клиентов. Но я

и не была ни с кем, кроме клиентов.

Он кивнул.

— Никаких парней, никаких отношений?— это казалось странным, но выданная ею

информация заставила что-то внутри него подпрыгнуть, наверное, от радости, чтобы

увидеть все остальную картину.

Ее голос был похожна наждачную бумага, когда она решила ответить:

— Верно,— она снова замолчала. — Когда я работаю, я совершаю кое-какие вещи, суть

которых слишком рано поняла. Я вроде отключаюсь, при этом продолжаю говорить,

продолжаю делать все, что необходимо, но внутри… Внутри меня что-то выключается,

словно я поворачиваю ручку выключателя, и таким образом, не чувствую ничего, что не

хочу чувствовать. Это часть меня… настоящей меня… которая на самом деле находится