Солнце едва показалось на горизонте парка Горького, а я уже ждал скорейшего завершения своей смены.

В караулку я зашёл мертвецом.

– Петрович, ты живой?
– занервничал Потап.

– Температура...

– Да косарь он, - вмешался Ракута.

В роту прибыл вообще никаким. Мирон, будучи дежурным, померил мою температуру и уложил на два часа в после караульную отдыхающую. Проспав до обеда я не почувствовал себя лучше и после пайки, которая мне совершенно не лезла, тут же отправились с Мироном в санчасть.

Там мне померили температуру, давление, посмотрели горло и пожилая врачиха сказала:

– Ну что ж, голубчик, у вас ангина.

– Ангина? Летом?
– запротестовал я.

– Неделю, как минимум лежать будешь…

Меня отвели на второй этаж в пустую палату, и я приняв несколько пилюль, тут же отрубился на мягкой, свежей койке.

***

Я проспал целые сутки, беспробудно и крепко, нормально выспавшись за эти восемь месяцев, и успев забыть, что где-то ещё существует сон. Проснулся лишь к обеду следующего дня. Сходил на кухню и немного поел. Я был слаб, но температура сошла на нет. До вечера пробыл в постели и спокойно проспал следующую ночь.

Утром меня разбудила медсестра и велела идти на “стелс” за пайком. В санчасть прибыло пару “дедушек” из других подразделения, один с переломом, другой с простудой. Их разместили в соседней палате и кому-то следовало нас накормить.

В течение дня я ознакомился с перечнем литературы, находившейся в медсанчасти и сделал выбор в пользу нескольких журналов “Нёман”. Перечитывал Андрея Федаренко и Анатолия Козлова. Лежал и думал, как бы это покурить.

Через день меня стали гонять на уборку территории. Утром приходилось мести двор от листьев и иглицы, вечером убирать первый этаж санчасти, со всеми этими вениками, швабрами и тряпками. Но всё же это было жалкой работёнкой в сравнении с ротным полатёрством.

Ходил на процедуры, ел, спал и так привык к отдыху, что не заметил, как пролетела неделя.

На выходные ко мне приехала мама и привезла сумку сладостей, которые я не спеша поджёвывал, наслаждаясь чтением. По вечерам “деды” смотрели телевизор в фойе, а меня садили на вахту за так называемый ресепшен санчасти. С двенадцати ночи и до трёх утра приходилось сидеть в карауле, я пользовался моментом и продолжал жадно читать, дожидаясь проверяющего, который оставлял в журнале роспись обхода, и уже после закрыв дверь на ключ, отправлялся в постель.

В воскресение вместе со старшиной Сладковой пришлось стричь кусты вдоль штаба, она покрикивала на меня, чтобы я ровнее подрезал ветки и говорила с кем-то по телефону.

К вечеру ко мне в палату положили старшего сержанта Гнилько, у него что-то случилось с ухом.

Перед отбоем он передал мне свой мобильник, на другом конце линии был Виля:

– Петрович, ты нормальный? Мне неделя до дембеля осталась! С какого я ещё на дежурства хожу? Желательно тебя завтра в роте не окажется!

***

По приходу в роту, я сразу же был поставлен перед фактом, что на следующий день заступаю дежурным. “Деды” уходили через три дня, и топтать наряды им давно уже было не в стать, со всех щелей смердело гражданкой, но нам от этого легче не становилось. Мука уже восседал за столом дежурного и что-то маниакально записывал в гору журналов, по его лицу было видно, что он не спал всю ночь.

На утро после пайки я с двумя “слонами” высоким и тощим Винокурчиком, и заспанным Бохтышем построился перед оружейкой, держа в руках папки с обязанностями. Толком ничего не зная, я по рекомендациям Муки, выучил первых два абзаца обязанностей дежурного по роте, мол дальше на разводе не спрашивали. “Слонам” указал учить обязанности, обнадёживая их положенным сном, если на разводе они не затупят.

Без десяти минут девять Мука вскрыл оружейную и выдал нам штык-ножи.

– Братан, это заёб, - сказал он мне около ящиков с оружием, лицо его было бледным и измученным.
– На тебе, считай, вся рота повисает, надо конкретно знать, что делать, при чём пошагово. Днём ещё терпимо, но вот после ужина начинается самое месилово.

Я взял штык-нож и вышел со “слонами” на улицу, построившись в ряд на маленьком плацу. Рядом с нами встал заступающий наряд третьей роты с дежурным Ковшиком. Паренёк, как и я всю службу провел в карауле на пятом посту. Мы оба были совершенно неподготовленными к этим новым испытаниям бойцами и один чёрт ведает, кто придумал поставить нас на эти должности.

Прапорщик Яровец особо не проверял знание наших обязанностей, всё благодарил меня за оказанную помощь в тестировании, едва пожурив Ковша за то, что его “слоны” плохо подшились и прописал ему смачную колыбаху.

На улице простояли с пол часа и вернулись в роту, приводить себя в порядок. Возле оружейки отирался ефрейтор Мирон, и, завидев меня, жестом руки отвёл в бытовку.

– Короче, я знаю как тебе тут тяжело будет после нас всё разгребать, тем более ты новичок в этом деле, поэтому я для тебя накатал небольшую шпаргалку, это только потому что ты пацан нормальный, да и прапор всегда про тебя говорил, а у него в этом деле чуйка, - в руках Мирон держал свернутый лист бумаги.
– Но ты должен мне пообещать, что никому это не покажешь.