До полуночи я обычно предавался чтению, восседая на своем дежурном троне, в то время, как “слоны” убирали расположение. Когда становилось особенно скучно, читая вслух. Перечнем необходимой литературы я был снабжён благодаря друзьям-товарищам. Пуще всех эти чтения напрягали “слона” Падью. Ему совершенно не нравились стихи Бодлера и Рембо, а мой державный тон с присущей мне жеманной театральностью, вообще выводил его из себя и он даже готов был встать на кости, лишь бы я замолкнул. Про себя я читал только Селина и Керуака с Берроузом. Такое читать вслух было совсем за гранью.

Дорабатывал написанные стихи, и писал новые.

Шпацыр па горадзе з пераматаным шалікам на шыі

Абуўшы кеды Convers,

Цi красоўкі NIKE,

Іду па вулках праз абліччы.

Па рэйках грукацяць трамваі.

Загінуў Бог!

Сказаў аднойчы Ніцшэ.

Загінуў пад прымусам

Небыцця,

Пакуль філосаф сфармулёўваў

Свае доксы,

Паў долу

Ад жабрацкага выцця,

Схаваўшы выраз

Каларытна злосны.

А я іду,

Матляю парасон,

Як тростку

Бакенбардныя паэты.

У кавярні кавы

Мне падасць garson,

Я падпалю

Ад цыгарэты.

За вокнамі

Ў бурштынавым агні

Мінакаў дзіўныя фігуры,

Па-над вячэрняй мітусні,

Малююць вобразы

Ў сюры.

Пакіну чаявыя,

Выйду ў свет,

Няхай зайздросцяць

Марнатраўцы.

А дзесьці прагучыць кларнэт

Па немаведамай заяўцы.

Уніз да Свіслачы,

Бы хіпстар-андрагін,

Углядаючыся ў вокны

Сталінскіх ампіраў,

Пасуе мне,

Што я адзін

У гэтым звар'яцелым віры

Калгасных густаў,

Рэчаў і падзей

На фоне памяркоўнасці

І талеранства,

Бубніць сабе пад нос

My way,

Чакаць ад паў сустрэчных

Рэверансаў.

Мне прахалодна.

Шалік закручу

Я на манер гадараўскіх герояў,

І як пярэстаму сычу

Мне будуць засціць

У небе зоры.

Звярну пад мост

Да лона набярэжнай.

Там ціша. Не.

Аднекуль свет.

Надыйдзе цень магутнай вежай,

Спытае голасна карнэт:

– Ты за каго ганяеш,

Мудзень?

Так фамільярна і між тым

Абступяць постаці,

І ў грудзі

Мне паляціць падачы клін.

На глебе распластаўшыся

Ў падзенні

Відзён найлепей Млечны

Шлях,

Няхай штуршкоў пасыпяцца

Каменні,

Мяне падымуць на руках.

– Ты не туды зайшоў,

Хлапеча!

Удар па рэбрах,

Знікне твар.

Пагоняць прэч мяне ў плечы.

Я вольны птах,

Былы шкаляр.

Падумаць толькі,

Як змястоўна:

Il vaut mieux

^Etre seul que mal

Accompagn'e…

Над горадам узыходзіць

Поўня.

Пускае свету карані.

После полуночи ко мне чаще стал захаживать Ковш и мы, разложив на столе припасённые харчи, пили кофе, поедая сладости или “Роллтон”, возбуждая в желудках моих “слонов”, стоящих на тумбе, животный голод. Иногда я позволял им угощаться остатками роскоши.

К трём утра отправлялся спать в бытовку, ставя на фишку дневального, строго воспрещая ему терять бдительность и клевать носом.

***

Первому из наших лычки ефрейтора повесили Индюкову. За день до ухода дембелей. Поставили на должность каптёра и баста. С приобретением лычек Индюк значительно приободрился, а в его выражении появилась некая возвышенность. Он не обращал внимания, что в курилке его обзывали "собакой", термин относящийся исключительно к ефрейторам, с другой стороны лучший солдат, может даже приказывать, но не сержант, и толку от его команд, как лаяния от собаки. Лычки тем не менее символизировали определённую власть.

Ближе к концу июля звания раздали и всем остальным. Студнев построил всю роту на взлётке и вместе с Кесарем под аплодисменты других, вручал особо отличившимся тёмно-зелёные ленточки. Младших сержантов получили Гораев, Лесович, Нехайчик и Ранко, ефрейторов, соответственно, раздали мне, Ратькову, Мукамолову и Игнатюку. Так же «собак» повесили “слонам” Карпову, Дилькевичу и Кубацкому, закрепив за ними, как и предполагалось, должности командиров отделений. Из грязи в князи в общем. Понятное дело, что «по дедухе» их должности были номинальными и слушать их никто из наших особо не собирался.