Студнев возненавидел нас ещё больше, а особенно меня с Мукой, как самых приближённых к нему и терзал за всех. Всё чаще ставил с нами в наряд свой же период, я дежурил с Чучвагой и Индюком, Мука с Раткевичем и Напалмом, а когда большинство “слонов” отправилось в караул, выделил третьего дежурного ефрейтора Карпова.

Его участь была предрешена. Мы быстро раступили его в заполнении журналов, благо почерк его был хорош и ему пришлось писать отчёты за троих. Его практичность и быстросхватываемость сыграла нам только на руку.

***

В начале августа в роте произошли некоторые изменения. Студнева повысили до капитана, а Лёве дали старлея, назначив заместителем командира роты, во взводниках возникло одно вакантное место и его заняло новое пополнение “шакалов”. В часть прибыли, закончившие академию желторотики. К нам в роту распределили лейтенанта Максима Говаркова, высокого симпатичного белобрысика с крепкой и мускулисто-подтянутой фигурой. По началу он показался нам кротким малым, но изучив дела в роте за пару дней, сразу же принялся крестить и воспитывать нас на свой манер.

Так по его принципу все солдаты были пушечным мясом и диалог он намеревался строить лишь с сержантами, которые по его мнению олицетворяли власть над этим мясом. Все градационные разделения по срокам службы ему были чужды, и рядовые с ефрейторами виделись ему равными в своих обязанностях. Я некоторое время симпатизировал Говаркову, даже пытался примазаться к нему, чтобы мягко разъяснить традиции ротной жизни, но когда понял, что он видит всё со своей уставной колокольни, остыл и расслабился. Говарков меня раскусил и стал гонять.

– Мне не нравится, что в нашей роте ефрейтора наглее сержантов, знайте свое место!

Во взводниках, или в канцелярии, когда не было ротного или зама, он по долгу нравоучительно песочил нас с Мукой и требовал дисциплины.

Я давно свыкся с ротной бытовухой, набрал вес, почувствовал свободу, а тут появился этот легитимный выскочка, ставший нам поперёк горла. В “стелс” теперь мы стали ходили с песней, поднимая высоко ноги и если ему не нравился наш походный шаг, возвращались на исходную. В строю следовало стоять тихо и не шевелиться. Меня бесили его отчитывания перед всей ротой, что, дескать, я весьма вальяжно и с издевкой провожу поверки и другие переклички. Это напрягало. Напрягало и то, что он совершенно не желал учитывать срок нашей службы, все былые заслуги и лишения. Даже подсосник Гурский не смог найти с ним общего языка. Говарков сразу ставил всех на место, проводя чёткую грань между командирами и подчинёнными. Однако радовало то, что он не был съехавшим с катушек садистом. Рукоприкладства он всячески порицал, морально пытаясь выколачивать из нас всю дурь. Так постепенно наша рота скатилась в жизнь по уставу, и со всех подразделений части нашу роту стали называть второй “крестьянской”.

В оружейке, когда “шакалы” получали оружие, я по долгу пялился в зарешечённое окно и сочинял грустные стихи. Образы появлялись спонтанно.

Амерыканшчына

Чырвоны колер,

Ці зялёны,

У тытунёвым прыцемку

Баруха,

Більярдны стол,

Фланэлевыя спіны

Вадзіцеляў з шчаціннем,

У музычным аўтамаце

Чуецца старое кантры.

А я сяджу за слізкай

Стойкай,

Каля мяне задрыпаная

Шлюха

Паходжання нявысветленага,

Ці то кубінка, альбо мексіканка,

Хаця ва ўсеагульнай

Абстаноўцы

Яна папросту бы

Сышла за негрыцянку.

Кажу ёй:

“Я бы мог бы стаць паэтам,

Ці лепш таго

Пісьменнікам

Узроўню Кастанеды,

Актор з мяне бы

Выйшаў першародны,

Аб рэжысёрскім

Кульце я наогул

Прамаўчу,

А больш усяго хацеў

Стаць музыкантам,

Збіраць народу

Стадыёны,

Замест таго

Сяджу вось тут”.

І прастытутка

Ў пошуках збавення

Адкажа трохі

Апатычна:

“Ды мне пляваць

На твае заляцанні

І звесткі біяграфіі

Нікчэмнай,

Дзе мае баксы, гнюс,

Гані бабло?!”

***

При подъёме роты я чаще стал использовать дикие оры, чтобы уже с утра моментально настроить "слонов" на ободряющие ритмы армейской жизни.

– Подъём, печальные! Живее подорвали свои очела! Ускорились, уёбища!

Некоторым приходилось поддавать с ноги.

"Слоны" митусились по располаге, а свои поглядывали на меня с определённой недоброжелательностью.

– Умеешь ты, Петрович, испортить утро, - говорил мне Гораев.

– Утро добрым на граждане будет, - отвечал я и мой бас с потоком яростной брани рассыпался по всему расположению.

Настроения не было. Так почему оно должно был быть и у остальных?

***

В карауле по слухам Нихи Секач заново принялся жестить и бесчинствовать. “Слоны” прокачивались с “красными драконами”, стояли часами на костях в бодряке и сутками не спали. Я видел, какими бледными и замученными они возвращались в роту и меня даже передёргивало от мысли, что когда-то и мы были такими же страдальцами, правда, нам не повезло вдвойне ещё и с нашими “фазанами”.