– Сдриснули в ужасе, мы хаваем!
– с набитым ртом ревел щекастый ефрейтор.

Потом меня долго расспрашивали про гражданку, завидовали и вздыхали, что мне скоро домой, а им ещё топтать до весны.

***

До дембеля оставалось чуть меньше двух месяцев, а батальон охраны собирался на двухнедельные учения в лес. Через Индюка, которому в свою очередь рассказал прапор Станок, мы узнали, что Студнев собирается оставить в роте двух дежурных: меня с Мукой и двух дневальных нашего периода, мол на учениях люди нужнее, а мы и вчетвером справимся. Чуть позже стали известны фамилии Раткевича и Напалюка. Казалось, нам не повезло. Дневальным придётся весь день торчать на тумбе, а в то время, когда они будут ходить в столовую, на тумбу будет вставать дежурный. Однако, плюсов всё же было больше. В своё дежурство мы практически всегда должны будем находиться в роте, спать, жрать и поддерживать её в порядке. В роте к тому же не будет никакого начальства. За старшего в батальоне останется лишь один капитан Головач. Хотелось, конечно, съездить и в лес, посмотреть, что это такое, жить в палатке и патрулировать ночью участок, да и, говаривали, там кухня добротная.

За две недели до учений роты стали готовиться к высадке в лесах. Для этого следовало показательно собрать для командира части ряд палаток, предназначенных для солдат и офицеров, чтобы полкан оценил готовность и одобрив, приказал всё заново разбирать и грузить по машинам.

Задача была не сложной, но за неделю мы раза три разбирали и собирали палатки по новой, командиру, видите-ли, не нравился то натяг, то плохой крепёж каркаса, то ещё чёрт возьми что.

Палаточный городок строили возле “холодных”. Когда я был не в наряде, в основном старался филонить. Ставил “на фишку” кого-нибудь из “слонов” возле окна “холодной” и рубился прямо на столе, пока они выгружали все эти мат сети, колы для крепежа и прочий сподручный инвентарь.

Когда устанавливали каркас, я скрывался на лесопилке, брал с собой в подчинение парочку молодчиков и, приказывая им, сбивать поддоны, ложился в теньке на брёвнах, лишь бы не работать.

“Шакалы” негодовали от бездарной команды наших сержантов и ставили их перед всеми на кости.

Когда палатки поставили в третий раз, натянув на каркас брезент, мы вместе с Чучвагой и Индюком рубились внутри прямо на деревянных настилах, курили, тупились в телефон. Заслыша приближающиеся шаги, бегали из палатки в палатку, скрываясь от начальства. Наш период поглядывал на нас искоса, три наглых ефера распустились не по-детски, в итоге к нам присоединился только Гурский.

– Почему вы не работаете?
– говорил в нашу сторону Гораев.

– Мы не “слоны”, чтобы пахать, - отвечал ему Индюк.

– А почему сержанты работают?

– “Слоны” вы второго периода, а не сержанты, - ехидничал Чучвага.

А потом за этим делом нас застукал Секач. Не удивительно, если ему не нашептали наши доброжелатели. Секач нагрянул в палатку в неожиданный момент и вознамерился нас наказать, причём, по его бычьим глазам было видно, что весьма жестоко, благо в палатку вскоре за ним зашёл комбат и мы тут же рассосались по задачам. Секач позже всё помыкался нас подловить, но мы то вечно филонили, удачно скрываясь с его глаз, то для своей же подстраховки, держались поблизости у вышестоящего начальства.

До поры до времени нам везло.

В итоге комбат сделал батальону охраны строгий выговор за плохую подготовку к учениям, но командир части с горем по полам одобрил всю компанию и палатки были успешно погружены по машинам.

В последний день грянул ливень и нам всем подразделением пришлось усердно поработать, погружая в кузова длинные настилы, брезент и деревянные колы для каркаса. Один лишь прапорщик вызывал во мне уважения, мокнув с нами под холодными струями непогоды.

***

Видимо, уже готовясь к отбыванию роты восвояси, я заблаговременно расслабился и натуральным образом забил болта, предвкушая т`aску и практически перестал реагировать на команды “шакалов” и их указания. Тем более, если они исходили от Говаркова, которого я считал нераступленным “слоном” среди своих же офицерских начальников.

Дошло до того, что я стал надсмехаться на его указаниями и как-то прямо со строя сказал, что он больше похож на клубного тусовщика, чем на командира взвода. Говарков уходил домой по гражданке и всем своим видом в этих розовым маечках, зауженных джинсиках и мокасинах на босу ногу, производил впечатление доброго гопника.

Говарков распустил строй, а мне велел зайти в канцелярию. Я зашёл с наглой улыбкой “деда”-полагена и предстал перед его нелепым видом.

– Ты, ефрейтор, совсем офанарел, дембелем себя почуял не хилым, видно, давно на костях не стоял?

– Я в карауле, бывало, и по два часа простаивал, так что не надо.

– Наслышан. Мне прапорщик Станкович про вас всё рассказал, какие вы бедные и как вам перепало. Да только мне по ровно, веришь? Но и зверствовать я, как Секач не собираюсь. Я лишь хочу, чтобы меня уважали.

– Тогда вам надо нас прислушиваться.

– Кого, вас, ефрейторов?! Чучвагу и Индюкова?

– Да хоть бы и так.

– Не смеши меня.

– Ну так сержанты у нас неочемные, сами видите.

– Они, по крайней мере, командиры отделений, ничего, исправятся.

– Ну а мне два месяца осталось…

– Вот по этому, товарищ ефрейтор, упор лёжа принять!

Я усмехнулся и молча встал на кости. Гаварков командовал “раз, два, полтора, ниже, ещё ниже”, пытаясь принизить и обессилить меня. Я с лёгкость отжался пятьдесят раз, лишь вспотев от непривычной зарядки.