***

Как не грозился нам Гурский ещё в “межухе”, когда Кесаря отправили на кичу, опустить нашего всеобщего ненавистника и предъявить ему за все лишения, ничего подобного не произошло. Остатки некогда мощного “фазанятника” напоминали теперь тени призраков от былого величия, витавшего между наших рядов.

Оставшихся “дедов” “шакалы” не напрягали и они в основном отсиживались в роте. Коряга, Ромашка и Ветраш, отхватившие по трёшке “губы” за форму одежды, просиживались либо у Индюка в каптёрке, либо в холодной. Кесарь скрывался в бытовке на стуле возле розетки и тупился в телефон, выходя из роты только на построения и приёмы пищи. Словом, был тише воды. Я совершенно не держал на него зла, хотя, признаться, было за что.

По-настоящему скучно Кесарю стало через три дня, когда его период ушёл полностью. Ромашев прощаясь, плакал и сетовал на то, как всё плохо вышло и они не отметили это день вместе с другими демобилизующимися пацанами.

Следующую неделю он вообще поник, ходил в третью роту к сержанту Цыбарину, который так же влетел на десятку. Когда в роте ответственным был Секач, крутился подле него. Секач постоянно жаловался на нас, дескать какие мы непутёвые и совсем, видите ли, не вынесли никаких уроков из нашего караульного воспитания.

– Да вас “слоны” даже за старших не воспринимают, - говорил нам Секач, а я давно не воспринимал его, как адекватного человека.

В последний день пребывания Кесаря в части, рота заступила в караул, а я ушёл в штаб по вызову дежурного, так с ним и не попрощавшись, да и желания, признаться, особого не было.

Вот так одиноко, тихо и спокойно, без всяких громоподобных канонад ушел в своё небытие последний оплот нашей дедовщины.

Однако мы скоро поняли, что на смену одному злу пришло куда более коварное западло – “шакалы”.

***

Одним из первых в дежурстве накосячил Индюк. Заснул прямо за столом и не успел вовремя воспрянуть, “слон”-дневал Щавлик своевременно его не разбудил и Индюка сняли с дежурства, а Студнев вообще разжаловал в вечные дневальные и отныне мы с Мукой стали ходить в дежурства сутки через сутки. Ко мне в наряд стали чаще ставить Чучвагу и провинившегося каптёра по отдельности и вместе. Когда дежурили втроём, одуревали в край. Чучвага отлично справлялся с разделением обязанностей среди “слонов”, они бегали у него, как драные коты, отличный был бы командир; Индюк скромно пробивал лосей и заставлял пахать. В такие смены мы спали по очереди, если с нами заступал “слон”, то я, как правило, отпускал своих спать до самого утра, давая “слону” час на отдых. Ночью Индюк на тумбе практически не стоял, усаживался ко мне на стол и в наглую дрых, пуская воздушные пузыри. Я тряс его, чтобы он поговорил со мной, да и просто просил стать ближе к тумбе; проверяющий мог зайти через третью роту, а от туда открывался отличный обзор на нашу взлётку. Индюк психовал и говорил, что я напряжный. Чучвага делал проще, ставил за тумбой стул и периодически садился отдохнуть, тупился в телефоне и выносил мозг по поводу своей гродненской пассии.

Вся эта система, налаженная Студнем была в корне не верной. Вместо того, чтобы нас с Мукой оставить в карауле, где мы знали каждую пядь или на худой конец поставить разводящими, нас закинули в роту, где тот же Индюков мог дежурить за двоих. Да и в карауле ротный разделил все обязанности довольно странным образом. Ранку, который заступал на пятый пост, поставил первым разводящим, а Ниху с первого поста направил на “дальняк”. Лесовича вообще запёрли на ГРУ, где он ни разу до этого не бывал.

Нам всем следовало учиться заново.

Всё чаще Индюк с Чучвагой наговаривали на караульных, выявляя их неочёмность, отстраняя нас с Мукой от прежнего круга общения и приобщая к новому, создавая некую обособленную коалиции внутри и так недружного периода. Я был не против. Мне было плевать. Ни в карауле и ни в роте я не видел единомышленников, поэтому просто жил одним днём. Правда, в общении с Юрой и Пашей у меня прослеживалось определённое единство, они, хоть и были безалаберными оболтусами, но всё же постоянно старались прикрывать друг друга, не подставляться и быть на чеку, чего в карауле мы так и не смогли достичь.

***

Каптёр Индюк весьма удачно обосновался на своём новом месте, восседая за столом прапорщик Станкович, и, переняв все традиции у бывшего каптёра Мирона. Так, к примеру, “слонам”, чтобы зайти в каптёрку, следовало сперва стучаться в двери и просить разрешения войти. Если кто забывал, моментально вспыхивал и тут же был избит негодующим ефрейтором. Пару залётов и все чётко смирились с такой постановкой вопроса. Со стороны эти паханские традиции только умиляли. Ну, а что ещё со скуки не придумаешь? Индюк установил строгий контроль и его, признаться, побаивались. Кулаки ефера были, как у кузнеца и, получив по горбу пару раз, первый период уже стал задумываться. Завидя “слонов” на костях, прапор лишь интересовался, за что. В сердцах у него теплилась надежда, что мы будем строгими “фазанами”, прививая молодым страх и должное раболепие.

Однако, “слонов” мы особо не напрягали, за исключением случаев, когда повседневное однообразие приводило нас в уныние и тогда мы понемногу угорали. Как-то Карпов схватил в столовой больше положенного хлеба и Индюк, уличив его за этим нехватосом, позвал перед отбоем в каптёрку, прихватив с собой буханку черняги и, намазав на толстую лусту хлеба пены для бритья, заставил всё съесть. Бедняга проглотил кусок черняги и тут же убежал блевать в туалет.

Правда, попадались и наглецы. Особенно из всех выделялся медведеватый верзила Бохтыш. Он постоянно возбухал из-за иерархической несправедливости и подсаживал всех на коня. Роста он был под два метра и когда очередной раз в каптёрке распределялись трусы и майки («слоны» получали всё последними) и ему достался самый маленький размер, он наехал на Индюка. Пришлось вступиться и продемонстрировать силу. Я сбил Бохтыша подсечкой на глазах у прапорщика на пол и стал прыгать по нему ногами, утрамбовывая его рыхлое тело во взлётку. Сейчас даже стыдно об это вспоминать, но медведь моментально отих и больше не залупался, осознав, что лучше слушаться и покорно исполнять требуемое, в неминуемом ожидании своего “звёздного часа”, тем более, что в отличии от наших “фазанов”, мы для них были отрадой.