Забыв про приличия, я непонимающе уставился на нее, пытаясь понять, не случилось ли с ней по дороге из дворца что-то еще.

Увидев, как я на нее смотрю, баронесса густо покраснела и возмущенно зашипела:

— Ну, и о чем ты сейчас думаешь?

— О том, что по дороге из дворца вас кто-то испугал…

Леди Мэйнария пристально посмотрела на меня, потом вздохнула и… извинилась:

— Прости, пожалуйста! Я никак не могу привыкнуть к тому, что ты ведешь себя не так, как другие мужчины. Я хотела посоветоваться. А кроме тебя — не с кем. Ну… а мыться я буду долго…

Я кивнул, подошел к своему ложу и почесал затылок: ложиться при дворянке, пусть даже лицом к стене, было верхом неуважения. Садиться, впрочем, тоже. Поэтому я покосился на табурет и… повернулся лицом к стене.

— Лучше садись. Или, если хочешь, ложись… — неожиданно заявила баронесса: — Знаешь, я недавно поняла, что большинство правил поведения — это лишь способ продемонстрировать свое отношение к другому человеку. А если этот человек знает, как ты к нему относишься, нужда в некоторых из них пропадает…

Мысль была здравой. Поэтому я лег на покрывало лицом к стене и подложил руку под голову.

За спиной зашелестела ткань, потом раздался плеск и восторженный выдох:

— О-о-о, как здорово: вода — как парное молоко…

Я вздрогнул: слова леди Мэйнарии опять цепляли за душу и возвращали меня в прошлое…

— О-о-о, как здорово… — замерев по пояс в воде, простонала Ларка. — Вода — как парное молоко…

Я неторопливо стянул рубашку, потом штаны и, ежась, поплелся к озеру…

— Кро-о-ом, а ты не подашь мне мыльный корень? — повернувшись ко мне в пол оборота, попросила сестричка. — А то я забыла…

Я кивнул, метнулся к Ларкиной котомке, вытащил из нее тряпицу с завернутыми в нее корнями и вприпрыжку понесся вниз по склону.

Тем временем сестра зачерпнула ладошками воду и вылила ее себе на грудь. Прозрачные струйки тут же рванулись вниз и, сорвавшись с торчащих в разные стороны сосков, превратились в маленький, но удивительно красивый водопад, чем-то похожий на Радужное Зеркало в верхнем течении Шары…

Сделав еще один шаг вперед, Ларка вдруг тряхнула головой, отчего ее огненно-рыжая грива на мгновение заслонила заходящее светило и запылала ослепительно-ярким огнем.

— Ларка, твои волосы — как пламя лесного пожара! — восхищенно выдохнул я. — Они горят ярче солнца!

— Угу… И конопушки — тоже… — сокрушенно вздохнула она.

— И что? Мне нравится!

Сестричка повернулась ко мне и грустно пожала плечами:

— Тебе — нравится, а всем остальным — нет…

— Тебе кажется! — усмехнулся я. — Если бы им не нравилось, то Граня Комель не стал бы набиваться мне в друзья, а Макрик Черноух не прокрадывался бы по утрам к нашему окну. И не подглядывал бы за тем, как ты одеваешься…

Ларка густо покраснела, зачем-то прикрыла рукой грудь и опустилась в воду по самую шею:

— Он подглядывает? Зачем?!

— Нравишься ты ему… — подражая Браззу-кузнецу, басом сказал я. — Он говорит, что ладная ты шибко. И что другой такой больше нет…

«Другой такой больше нет…» — мрачно повторил я. И тяжело вздохнул.

Видимо, услышав мой вздох, баронесса дернулась, так как часть воды из переполненной бочки выплеснулась на пол:

— Кро-о-ом?

— Да, ваша милость? — угрюмо отозвался я.

— Я побеседовала с графом Грассом. Он сказал, что отца оговорили…

— И?

— Обещал помочь. Правда, не сразу — Вейнар на пороге большой войны, и у его светлости сейчас очень плохо со временем…

— Главное, что обещал: я слышал, что он человек слова…

— Так и есть… — уверенно сказала баронесса, а потом почему-то вздохнула: — Но я хотела поговорить не об этом. Понимаешь, в роду д'Атерн не осталось ни одного мужчины. Значит, согласно вассальному договору, о моем будущем должен будет позаботиться его величество. Или человек, которого он назначит моим опекуном…

— И что?

— Узнав, что граф Грасс жив, я надеялась, что смогу уговорить его величество назначить опекуном его. А он… он даже не поинтересовался, где я остановилась, и есть ли у меня деньги, чтобы заплатить за ночлег и за еду…

… Выговорившись, баронесса выбралась из бочки, кое-как высушила волосы и ушла спать. А я, закрыв глаза, вдруг ощутил, что вот-вот потеряю свою душу во второй раз. И попытался найти успокоение в прошлом.

Вернуться в храм удалось без труда: стоило мне закрыть глаза и пробормотать вбитую в подсознание песню сосредоточения внимания, как перед глазами появилось лицо брата Арла. И статуя Двуликого, возвышающаяся над его головой: