Стихи
вернуться

Рождественский Роберт Иванович
Шрифт:

[1967–1970]

" Я богат. "

Савве Бродскому

Я богат. Повезло мне и родом и племенем. У меня есть Арбат. И немножко свободного времени… Я подамся от бумажных запутанных ворохов в государство переулков, проспектов и двориков. Всё, что я растерял, отыщу в мельтешении радужном. Где витой канделябр и бетонные глыбины — рядышком. Где гитары щекочут невест, где тепло от варений малиновых. Где колясок на каждый подъезд десять — детских и две — инвалидных. Там, где будничны тополя перед спящими школами. Там, где булькают, как вскипевшие чайники, голуби. Выхожу не хвалить, не командовать уличной вьюгою. Просто так улыбаться и плыть по Арбату седеющим юнгою.

[1967–1970]

Колыбельная

Спят девочки Галина и Елена. Два светлячка. Две льдинки. Две невесты. Тень занавески выгнулась нелепо. И кажется, что дышит занавеска. Девчонки спят… А мы с тобою взглянем на то, к чему приглядываться стоит! Вот небоскрёб, как градусник, стеклянен. И лифт внутри его — как ртутный столбик. Он лезет вверх. Потом летит обратно. Он мечется. Он сам с собою спорит. (Наверно, у больного — лихорадка. Наверное, больной себя не помнит!) И улицы дымятся, как порезы! Бетон дорог дождинками исколот. Совсем не зря холодные компрессы неслышных облаков легли на город… Земля уснула, сжавшись, как ребёнок. Пронизаны ладошки бледным светом. И звёзды, будто стая перепёлок, по небу разбрелись. А в небе этом луна повисла сочно и нахально. Девчонки спят, смешно развесив губы… Как я хочу, чтобы от их дыханья вдруг запотели все стереотрубы! Вдруг запотели стёкла перископов и оптика биноклей генеральских!.. Девчонки спят. Трава растёт в окопах. Тоскует лес о предрассветных красках. И тишина похожа на подарок. И призрачно берёзы холодеют… Пусть окна стратегических радаров от детского дыханья запотеют!.. Пророчит ранний мох грибное лето. Спят девочки Елена и Галина. Забывшись на мгновенье, спит планета. И руки сложены, как для молитвы.

[1967–1970]

Пегас

Заполнены дворы собачьим лаем, На улице гудит нетрезвый бас… В век синхрофазотронов мы седлаем лошадку под названием Пегас. Вокруг неё — цветочки и зловонье. И дождь идёт, как будто напоказ… Мотает непокрытой головою лошадка под названием Пегас. Она бежит, она слюну роняет. И всё-таки — уже в который раз — тихонечко ракеты обгоняет лошадка под названием Пегас… Пустынный пляж тепла у солнца просит. Закатный лучик вздрогнул и погас… А мы себе живём. А нас вывозит лошадка под названием Пегас.

[1967–1970]

" Над головой "

Над головой созвездия мигают. И руки сами тянутся к огню… Как страшно мне, что люди привыкают, открыв глаза, не удивляться дню. Существовать. Не убегать за сказкой. И уходить, как в монастырь, в стихи. Ловить Жар-птицу для жаркого с кашей. А Золотую рыбку — для ухи.

1970

Подкупленный

"Все советские писатели подкуплены…"

(Так о нас пишут на Западе)

Я действительно подкуплен. Я подкуплен. Без остатка. И во сне. И наяву. Уверяют советологи: "Погублен…" Улыбаются товарищи: "Живу!.." Я подкуплен ноздреватым льдом кронштадтским. И акцентом коменданта-латыша. Я подкуплен военкомами гражданской и свинцовою водою Сиваша… Я ещё подкуплен снегом белым-белым, Иртышом и предвоенной тишиной. Я подкуплен кровью павших в сорок первом. Каждой каплей. До единой. До одной… А ещё подкуплен я костром. Случайным, как в шальной игре десятка при тузе. Буйством красок Бухары. Бакинским чаем. И спокойными парнями с ЧТЗ… Подкупала вертолётная кабина, ночь и кубрика качающийся пол!.. Как-то женщина пришла. И подкупила. Подкупила — чем? — не знаю до сих пор. Но тогда-то жизнь я стал считать по вёснам. Не синицу жду отныне, а скворца… Подкупила дочь характером стервозным, — вот уж точно, что ни в мать и ни в отца… Подкупил Расул [1] насечкой на кинжале. Клокотанием — ангарская струя. Я подкуплен и Палангой, и Кижами. Всем, что знаю. И чего не знаю я… Я подкуплен зарождающимся словом, не размененным пока на пустяки. Я подкуплен Маяковским, и Светловым, и Землёй, в которой сбудутся стихи!.. И не все ещё костры отполыхали. И судьба ещё угадана не вся… Я подкуплен. Я подкуплен с потрохами. И поэтому купить меня нельзя.

1

Расул — поэт Расул Гамзатов.

1969

Баллада о спасённом знамени

Утром ярким, как лубок. Страшным. Долгим. Ратным. Был разбит стрелковый полк. Наш. В бою неравном. Сколько полегло парней в том бою — не знаю. Засыхало — без корней — полковое знамя. Облака печально шли над затихшей битвой. И тогда с родной земли встал солдат убитый. Помолчал. Погоревал. И — назло ожогам — грудь свою забинтовал он багровым шёлком. И подался на восток, отчим домом бредя. По земле большой, как вздох. Медленной, как время. Полз пустым березняком. Шёл лесным овражком. Он себя считал полком в окруженье вражьем! Из него он выходил грозно и устало. Сам себе и командир, и начальник штаба. Ждал он часа своего, мстил врагу кроваво. Спал он в поле, и его знамя согревало… Шли дожди. Кружилась мгла. Задыхалась буря. Парня пуля не брала — сплющивалась пуля! Ну, а ежели брала в бешенстве напрасном — незаметной кровь была, красная на красном… Шёл он долго, нелегко. Шёл по пояс в росах, опираясь на древко, как на вещий посох.

[1967–1970]

" — Отдать тебе любовь? "

— Отдать тебе любовь? — Отдай… — Она в грязи… — Отдай в грязи. — Я погадать хочу… — Гадай. — Ещё хочу спросить… — Спроси. — Допустим, постучусь… — Впущу. — Допустим, позову… — Пойду. — А если там беда? — В беду. — А если обману? — Прощу. — "Спой!" — прикажу тебе… — Спою. — Запри для друга дверь… — Запру. — Скажу тебе: убей!.. — Убью. — Скажу тебе: умри!.. — Умру. — А если захлебнусь? — Спасу. — А если будет боль? — Стерплю. — А если вдруг стена? — Снесу. — А если узел? — Разрублю! — А если сто узлов? — И сто. — Любовь тебе отдать? — Любовь. — Не будет этого! — За что?! — За то, что не люблю рабов.

1969

Признание кинодублера

Я — кинодублёр. Не слыхал о профессии этой? Пока не воспетой. И правильно, что не воспетой! Понять не могу, почему мне ещё не обрыдла профессия драться, профессия прыгать с обрыва, во имя искусства идти на волков и на тигров… Плевать мне, что имя моё не указано в титрах! Хоть там, где я падаю, редко лежат поролоны. И ноют к дождливой погоде мои переломы… Я кинодублёр. Я летаю, бегу и ныряю. Не верю в страховку. Себе одному доверяю… Допустим, идея сценария всех полонила. Картина — в работе. Отснята почти половина. Герой закапризничал. Начал канючить и плакать. В такую погоду герою не хочется плавать. Натура "горит". Режиссёр шевелюру лохматит. Меня вызывают. И я говорю им: "Снимайте!" И вот я плыву. Я скачу на коне. Я фехтую. Пью чай в перерывах. На руки озябшие дую. Разбито колено. Плечо под кровавой корою. А рядом снимаются крупные планы героя. Я — мышщы его. Я — бесстрашье его. Я — решимость. Я — кинодублёр. А дублёрам нужна одержимость! И снова я лезу куда-то по чёртовой стенке. А хилый герой репетирует сцену в постельке. Я в нём растворюсь, как река растворяется в море… Наверное, после он будет и в славе и в моде. Наверно, потом он расскажет, как падал, как дрался. И как ему было приятно. И чуточку страшно… Я — кинодублёр. Я, наверное, злюсь, без причины… Пусть девочки верят, что он — настоящий мужчина! А этот мужчина с гримёршей ругается долго. А в нём от мужчины, пожалуй что, брюки. И только… Я — кинодублёр. А сегодня я пью и тоскую. Давай за дублёров, которые жизнью рискуют! Ты — тоже дублёр. Ты порою вопишь исступлённо. Другие — молчат. Им легко за спиною дублёра.