Стихи
вернуться

Рождественский Роберт Иванович
Шрифт:

[1971–1973]

" Горбуша в сентябре "

Горбуша в сентябре идёт метать икру… Трепещут плавники, как флаги на ветру. Идёт она, забыв о сне и о еде, туда, где родилась. К единственной воде. Угаром, табуном, лавиною с горы! И тяжелеют в ней дробиночки икры… Горбуша прёт, шурша, как из мешка — горох. Заторы сокруша. И сети распоров. Шатаясь и бурля, как брага на пиру, горбуша в сентябре идёт метать икру!.. Белесый водопад вскипает, будто пунш, когда в тугой струе — торпедины горбуш. И дальше — по камням. На брюхе — через мель! Зарыть в песок икру. И смерть принять взамен. Пришла её пора, настал её черёд… Здесь — даже не река, здесь малый ручеёк. В него трудней попасть, чем ниткою — в иглу… Горбуша в сентябре идёт метать икру! Потом она лежит — дождинкой на стекле… Я буду кочевать по голубой земле. Валяться на траве, пить бесноватый квас. Но в свой последний день, в непостижимый час, ноздрями ощутив последнюю грозу, к порогу твоему приду я, приползу, приникну, припаду. Колени в кровь сотру… Горбуша в сентябре идёт метать икру.

[1971–1973]

Отлив

Как будто бы обидевшись на берег, от берега отходит океан. Отлив… Песок прочнеет и грубеет. И выплывают, словно на экран, в остатках пены — банка из под сока, обрывок сети, скользкая доска, стеклянный шар, раскосая красотка на потемневшей крышке сундучка. Монета, — будто чьё-то подаянье. Пластмассовый индеец на арбе… Постой! И это было в океане?! Всё это океан носил в себе?! И выкинул? И вспоминать не хочет? И задавать вопросов не велит?… Ага-а-а! Попался старый барахольщик! Великий? Ты не так уж и велик! Во мне ведь тоже — всякое. Любое. Про что у нас воспитанно молчат. Теперь сравниться я могу с тобою! Хоть в слабости. Хоть в этих мелочах. Хоть в чём-нибудь. Хоть в самом окаянном!.. Я вдруг переиначил жизнь свою. Уже судьёй стою над океаном. Красиво и рассеяно стою. Мне хорошо. Я — в гневе. Я караю. Я — как всесильный бог — нетерпелив… Что океану! Океан — бескраен. Он занят. Начинается прилив…

[1971–1973]

Ксении

Вырастешь, Ксения, строки эти прочти… Водосточные трубы уже устали трубить! Целый час ты живёшь на земле. Прими её. И прости, что земля ещё не такая, какою ей надо быть… На земле умирают и плачут. По земле ручьи бегут нараспев. Задыхаются пальмы. Чавкает тундровый мох… Я хотел её сделать самой праздничной! И не успел. Я хотел её сделать самой улыбчивой! И не смог. Я над нею трясся. Я её так просил! Я земле открывался. Понял её язык… Ты прости отца. У него не хватило сил накормить голодных, оживить убитых, обуть босых. Мы — всегда продолженье. И я не начал с нуля. Мы — всегда продолженье! Распахнута настежь дверь. Будет самой счастливой твоя и моя земля. В это верит отец! И ты — непременно — верь!.. Ты пока что не знаешь, как пронзителен шар земной. Что такое "светло" — не знаешь. Что такое "темно". Что такое "весна". (Хотя родилась ты весной.) Что такое "снег". (Хотя снега полным-полно.) Целый час ты живёшь на планете… Привыкай дышать. Продолжай сопеть. Начинай басить с номерком на руке. Даже имя своё ещё не можешь ты удержать в малюсеньком, почти невзаправдашном кулачке.

[1971–1973]

" Что же такое "

Что же такое "мы"? Мы — из лесов безбрежных. Мы — из блокадной тьмы. Мы — из стихов сгоревших. Из невысоких изб. Песенного всесилья. Мы — из бессмертья. Из плоти твоей, Россия! Мы от свинцовых розг падали в снег с разбега. Но — поднимались в рост, звонкие, как победа! Как продолженье дня, шли тяжело и мощно… Можно убить меня. Нас убить невозможно!.. Что же такое "мы"? Веруя в пробужденье, взяв у земли взаймы силу в момент рожденья, мы ей вернём сполна всё, что она давала. Только б была она! Лишь бы существовала! Мы проросли из неё, будто трава степная… Гибнет в печи смольё, солнце напоминая… Глядя в лицо огня, я говорю тревожно: можно убить меня. Нас убить невозможно!

[1971–1973]

Монолог царя зверей

В катакомбах музея пылится пастушья свирель, бивень мамонта, зуб кашалота и прочие цацки… Человек! Ты послушай Царя терпеливых зверей. И прости, что слова мои будут звучать не по-царски. Я — последний из львов. Но пускай за меня говорят — лань в объятьях капкана, ползучего смога громадность. И дельфинья семья, за которой неделю подряд с вертолёта охотился ты. Чтоб развеяться малость. Пусть тебе повстречается голубь, хлебнувший отрав, муравейник сожжённый, разрытые норы барсучьи, оглушённая сёмга, дрожащий от страха жираф, и подстреленный лебедь, и чайки — по горло в мазуте. Пусть они голосят, вопрошая карающий век. Пусть они стороною обходят любую машину… Ты — бесспорно — вершина природы, мой брат человек. Только где и когда ты встречал без подножья вершину? Ты командуешь миром. Пророчишь. Стоишь у руля. Ты — хозяин. Мы спорить с тобой не хотим и не можем. Но без нас, — ты представь! — разве будет землёю земля? Но без нас, — ты пойми! — разве море останется морем? Будут жить на бетонном безмолвье одни слизняки. Океан разольётся огромной протухшею лужей! Я тебя не пугаю. Но очень уж сети крепки. И растёт скорострельность твоих замечательных ружей. Всё твоё на планете! А нашего — нет ничего. Так устроена жизнь. Мы уже лишь на чучела сгожи. Зоопарки твои превосходны. — Да жаль одного: мы в твоих зоопарках давно на себя не похожи… Так устроена жизнь. Мы поладить с тобой не смогли. Нашу поступь неслышную тихие сумерки спрячут. Мы уходим в историю этой печальной земли. Человечьи детёныши вспомнят о нас. И заплачут… Мы — пушистые глыбы тепла. Мы — живое зверьё. Может, правда, что день ото дня мир становится злее?.. Вот глядит на тебя поредевшее царство моё. Не мигая глядит. И почти ни о чём не жалея. И совсем ничего не прося. Ни за что не коря. Видно, в хоботы, ласты и когти судьба не даётся… Я с седеющей гривы срываю корону Царя! И реву от бессилья… А что мне ещё остаётся?

[1971–1973]

Хиросима

Город прославился так: Вышел военный чудак, старец с лицом молодым. "Парни, — сказал он, — летим! Мальчики, время пришло, Дьявольски нам повезло!.." В семь сорок девять утра всё было так, как вчера. "Точка… — вздохнул офицер, — чистенько вышли на цель…" В восемь двенадцать утра сказано было: "Пора!.." В восемь пятнадцать, над миром взлетев, взвыл торжествующе дымный клубок! Солнце зажмурилось, похолодев. Вздрогнули оба: и "боинг", и бог!.. Штурман воскликнул: "Ой, как красиво!.." В эту секунду в расплавленной мгле рухнули все представленья о зле. Люди узнали, что на Земле есть Хиросима. И нет Хиросимы.

[1971–1973]

День рождения женщины

"Так сколько ж ей?.." "И в самом деле, — сколько?.." А женщина махнёт рукою и промолвит нараспев — светло и горько: — Зачем считать напрасно? Все — мои… — А после выпьет за друзей пришедших. И будет излучать высокий свет… Есть только дни рождения у женщин. годов рождения у женщин нет!

[1973–1977]

Долги

Пришла ко мне пора платить долги. А я-то думал, что ещё успею… Не скажешь, что подстроили враги. Не спрячешься за юношеской спесью… И вот я мельтешу то здесь, то там. Размахиваю разными словами… "Я расплачусь с долгами!.. Я отдам… Поверьте мне!.." Кивают головами леса и травы, снегопад и зной, село Косиха, Сахалин и Волга. Живёт во мне, смеётся надо мной немыслимая необъятность долга! Ждёт каждая секунда. Ждут года. Озёра, полные целебной влаги. Мелькнувшие, как вспышка, города. Победные и траурные флаги. Медовый цвет клокочущей ухи, моей Москвы всесильные зарницы и те стихи, те — главные — стихи, которые лишь начинают сниться. И снова полночь душу холодит. И карандаш с бессонницею спорит. И женщина в глаза мои глядит. (Я столько должен ей, что страшно вспомнить!..) — Плати долги!.. Плати долги, чудак!.. Давай начистоту судьбу продолжим… Плачу. Но каждый раз выходит так: чем больше отдаёшь, тем больше должен.