Стихи
вернуться

Рождественский Роберт Иванович
Шрифт:

?

" Помогите мне, стихи! "

Помогите мне, стихи! Так случилось почему-то: на душе темно и смутно. Помогите мне, стихи. Слышать больно. Думать больно. В этот день и в этот час я — не верующий в Бога — помощи прошу у вас. Помогите мне, стихи, в это самое мгновенье выдержать, не впасть в неверье. Помогите мне, стихи. Вы не уходите прочь, помогите, заклинаю! Чем? А я и сам не знаю, чем вы можете помочь. Разделите эту боль, научите с ней расстаться. Помогите мне остаться до конца самим собой. Выплыть. Встать на берегу, снова голос обретая. Помогите… И тогда я сам кому-то помогу.

?

Баллада о зенитчицах

Как разглядеть за днями след нечёткий? Хочу приблизить к сердцу этот след… На батарее были сплошь — девчонки. А старшей было восемнадцать лет. Лихая чёлка над прищуром хитрым, бравурное презрение к войне… В то утро танки вышли прямо к Химкам. Те самые. С крестами на броне. И старшая, действительно старея, как от кошмара заслонясь рукой, скомандовала тонко: — Батарея-а-а! (Ой мамочка!.. Ой родная!..) Огонь! — И — залп! И тут они заголосили, девчоночки. Запричитали всласть. Как будто бы вся бабья боль России в девчонках этих вдруг отозвалась. Кружилось небо — снежное, рябое. Был ветер обжигающе горяч. Былинный плач висел над полем боя, он был слышней разрывов, этот плач! Ему — протяжному — земля внимала, остановясь на смертном рубеже. — Ой, мамочка!.. — Ой, страшно мне!.. — Ой, мама!.. — И снова: — Батарея-а-а! — И уже пред ними, посреди земного шара, левее безымянного бугра горели неправдоподобно жарко четыре чёрных танковых костра. Раскатывалось эхо над полями, бой медленною кровью истекал… Зенитчицы кричали и стреляли, размазывая слёзы по щекам. И падали. И поднимались снова. Впервые защищая наяву и честь свою (в буквальном смысле слова!). И Родину. И маму. И Москву. Весенние пружинящие ветки. Торжественность венчального стола. Неслышанное: "Ты моя — навеки!.." Несказанное: "Я тебя ждала…" И губы мужа. И его ладони. Смешное бормотание во сне. И то, чтоб закричать в родильном доме: "Ой, мамочка! Ой, мама, страшно мне!!" И ласточку. И дождик над Арбатом. И ощущенье полной тишины… …Пришло к ним это после. В сорок пятом. Конечно, к тем, кто сам пришёл с войны.

?

" Дружище, поспеши "

Дружище, поспеши. Пока округа спит, сними нагар с души, нагар пустых обид. Страшась никчемных фраз, на мотылёк свечи, как будто в первый раз, взгляни и промолчи… Придёт заря, шепча. Но — что ни говори — бывает, что свеча горит светлей зари.

?

" Я шагал по земле, было зябко в душе и окрест. "

Булату Окуджаве

Я шагал по земле, было зябко в душе и окрест. Я тащил на усталой спине свой единственный крест. Было холодно так, что во рту замерзали слова. И тогда я решил этот крест расколоть на дрова. И разжёг я костёр на снегу. И стоял. И смотрел, как мой крест одинокий удивлённо и тихо горел… А потом зашагал я опять среди чёрных полей. Нет креста за спиной… Без него мне ещё тяжелей.

?

Голос

Е. Евтушенко

Такая жизненная полоса, а, может быть, предначертанье свыше. Других я различаю голоса, а собственного голоса не слышу. И всё же он, как близкая родня, единственный, кто согревает в стужу. До смерти будет он внутри меня. Да и потом не вырвется наружу.

?

Кочевники

Ч. Чимиду

У юрты ждут осёдланные кони. Стоит кумыс на низеньком столе… Я знал давно, я чувствовал, что корни мои — вот в этой пепельной земле!.. Вскипает чай задумчиво и круто, — клубящегося пара торжество. И медленно плывёт кумыс по кругу. И люди величаво пьют его… А что им стоит на ноги подняться, к высокому порогу подойти. "Айда!" И всё. Минут через пятнадцать они уже не здесь. Они — в пути… Как жалок и неточен был учебник! Как он пугал меня! Как голосил: "Кочевники!!" Да я и сам кочевник! Я сын дороги, самый верный сын… Всё в лес смотрю. И как меня ни кормят, и как я над собою ни острю, — из очень тёплых и удобных комнат я в лес смотрю. Всё время в лес смотрю! То — север, то — большое солнце юга! То — ивняки, то — колкое жнивьё… И снова я раскладываю юрту, чтобы потом опять собрать её!.. Приходит ночь. И вновь рассветы брезжат, протяжными росинками звеня… И подо мной, как колесо тележье, поскрипывает добрая земля.

?

" Неправда, что время уходит "

Неправда, что время уходит. Это уходим мы. По неподвижному времени. По его протяжным долинам. Мимо забытых санок посреди сибирской зимы. Мимо иртышских плёсов с ветром неповторимым. Там, за нашими спинами — мгла с четырёх сторон. И одинокое дерево, согнутое нелепо. Под невесомыми бомбами — заиндевевший перрон. Руки, не дотянувшиеся до пайкового хлеба. Там, за нашими спинами — снежная глубина. Там обожжённые плечи деревенеют от боли. Над затемнённым городом песня: "Вставай, страна-а!.." "А-а-а-а…" — отдаётся гулко, будто в пустом соборе… Мы покидаем прошлое. Хрустит песок на зубах. Ржавый кустарник призрачно топорщится у дороги. И мы на нём оставляем клочья отцовских рубах и надеваем синтетику, вредную для здоровья. Идём к черте, за которой — недолгие слёзы жён. Осатанелый полдень. Грома неслышные гулы. Больницы, откуда нас вынесут. Седенький дирижер. И тромбонист, облизывающий пересохшие губы… Дорога — в виде спирали. Дорога — в виде кольца. Но — отобедав картошкой или гречневой кашей — историю Человечества до собственного конца каждый проходит по времени. Каждый проходит. Каждый. И каждому — поочерёдно — то солнечно, то темно. Мы измеряем дорогу мерой своих аршинов. Ибо уже установлено кем-то давным-давно: весь человеческий опыт — есть повторенье ошибок… И мы идём к горизонту. Кашляем. Рано встаём. Открываем школы и памятники. Звёзды и магазины… Неправда, что мы стареем! Просто — мы устаём. И тихо отходим в сторону, когда кончаются силы.

[1971–1973]

О национальности

Если наш Союз называет "Россией" кое-кто на Западе, — напрягаю глотку, объясняю истину, не стою разиней. Но — и объясняя — от гордости глохну! Ибо повезло мне с землёю такою! Повезло с рожденьем, с Москвою, с тайгою. Ибо — по морозцу, зимой залихватской, до сих пор бравирую сибирской закваской!.. Я — безоговорочно и бесповоротно — капля в океане моего народа. Истовом, берёзовом, бурлацком, бунтарском! В стонах и частушках. Счастье и мытарстве… Ухожу распахнуто путём тысячевёрстным в песню, как в дороженьку по росам, по звёздам. В Ярославском храме, в тишине великой, холодея, вглядываюсь в иконные лики. Ахаю над пляской с узором да разводом. Млею под рассыпчатым колокольным звоном… Но, светло зажмурясь от небесной сини, поклонившись маме-Россиюшке, России, захмелев от Новгорода и приникнув к Волге, говорю — отчётливо — без скороговорки: царями да боярами хвастать не стану! Свой народ превыше всех других не поставлю! Мне Земля для жизни более пригодна после Октября семнадцатого года! Я в Державу верую — вечную! Эту. Красную по смыслу. По флагу. По цвету. Никогда не спрячусь за кондовой завесой… По национальности я — советский!