Я подавляю свои предчувствия и, как ни в чем не бывало, начинаю сматывать провод от магнитофона.

— Кесс? — Голос совсем рядом. Бьет по барабанным перепонкам.

Собрав всю оставшуюся волю в кулак, я поднимаю глаза на своего посетителя.

— Что ты хотел, Шон? — бросаю я, вновь вернувшись к сматыванию провода. Стараюсь не смотреть на него, не вздрагивать от его слишком обжигающего взгляда. Взгляда, проникающего во все внутренности.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать, Кесс? — спрашивает он спокойно. Только вот дышит часто — я слышу — и это его выдает.

— А должна? — огрызаюсь.

Шон не отвечает, и я думаю о том, насколько он похож на Кима. Но ведь все браться должны быть похожи, не так ли?

Он молчит, а я не сразу понимаю, что он не уйдет отсюда, пока я не выложу ему все, как есть. Думает, я ему что-то должна за те несколько недель, что он тащил меня на своей шее. Думает, я должна поблагодарить его за то, что он познакомил меня с Джен — мы же стали с ней лучшими подругами. Думает, что, несмотря на то, что теперь я снова вижу, я по-прежнему слепая. Такие как Шон вообще много чего себе позволяют.

— Я не собираюсь разговаривать с тобой об этом, — наконец, выдавливаю я, пытаясь не сорваться в нервный крик. Пытаюсь не поддаваться на провокацию.

— Видела транспарант? — неожиданно спрашивает Шон, и я вздрагиваю.

— Перед зданием?

Он кивает.

— Я тоже подумал, какая действенная вещь, длинный номер телефона, на который ты можешь позвонить, если тебя держат в четырех стенах, прикованной к батарее. Или, скажем, когда твой подсаженный на всякую дрянь братец заставляет тебя все свободное время тратить на поиски новой дозы, а затем в порыве бешенства избивает тебя до потери пульса. Действительно, что может быть проще, позвонить по телефону доверия и рассказать все малодушной диспетчерше, у которой у самой четверо детей и муж, не вылезающий из запоя? Не так ли, Кесс?

— К чему ты ведешь, Шон? — шиплю я сквозь стиснутые зубы.

— А к тому, Кесс, что они могли сделать с тобой то же самое. И тебе еще повезло, что они использовали тебя как натренированную на запах наркоты собачку, а то ведь могли и…

— Заткнись, Шон, — требую. Уже не прошу — требую. — Где Джозеф?

Шон пожимает плечами, и я внезапно ловлю себя на мысли, что Ким, возможно, делает это так же. Так же пожимает плечами или смотрит, чуть прищуренно.

— А как у тебя оказался его телефон? — спрашиваю я после секундной паузы. Уже не могу разобрать, кому важнее от другого узнать информацию — мне от Шона или Шону от меня.

— Нашел, — с издевкой отвечает Шон, и я понимаю, что он мне не скажет, пока я сама не расколюсь. Что ж, вполне равноценная сделка.

Шон смеется надо мной. Думает, я смешная. Но цирк уехал. В цирк мы пойдем на следующей неделе.

…

Я ищу, где на панели радиоприемника отключается звук, но это просто не предусмотрено. Никто не подумал, что какой-нибудь сумасшедшей Кесси придет в голову убавлять звук до нуля. Избавляться от звука.

Они все много чего не предусматривают. Не думают о том, что эти транспаранты — только красная тряпка, но не для жертв насилия, нет, — для насильников. Они даже на секундочку не допускают, что слишком тонкие стены — это тоже плохо, что за слишком тонкими стенами слышно слишком много. Они не знают, как пахнет героин. А я знаю, я чувствую его за несколько миль и чувствую постоянно. Это как получить на Рождество от своего обожаемого бойфренда совершенно тошнотворные духи и пользоваться ими каждый день, чувствовать на себе этот прожигающий кожу запах. Да, можно бросить парня, выкинуть духи, можно уехать из Нью-Йорка, но я не могу. Пока не могу.

Резко, дико оскалившись, я выдираю провод из розетки и, пытаясь пропускать мимо оставшиеся радио-помехи, слушаю, что творится за стеной, но чувствую только горькое послевкусие этой дряни. Я не знаю, где Катрин, где ее брат. Не знаю и не хочу знать. Даже любопытства не испытываю — только отвращение. Вспоминаю, как эта девушка — больше хочется сказать, девочка, — пила напротив меня чай и курила. Я до сих пор чувствую запах ее кожи на кружке. Но из этой кружки я больше не пью — она стоит на краю подоконника, одинокая, покинутая, и на дне все еще плавает несколько чаинок. Я просто жду, пока вода окончательно испарится.

Обхватываю себя руками — конец июня, но мне почему-то холодно.

За окном — солнце, но какое-то ненастоящее, фальшивое, нарисованное чей-то неумелой рукой. И я тоже хочу иметь такое солнце, чтобы всегда грело. Хочу солнце вместо лампочки.

На качелях сидит Жи (я могу разглядеть ее даже отсюда), но она о чем-то думает, не улыбается — я чувствую. Наверное, она думает о том же, о чем и я. Но, вероятней всего, я ошибаюсь. Не чувствую, не знаю. Не могу знать.