— Я слышу, как ты по ночам кричишь, — говорю я, и она вздрагивает. Как будто именно этого больше всего боится — того, что я знаю.

— Нич-чего ты не слышишь, — заикаясь, возражает Катрин. Сама не понимает, что хватается за соломинку.

— Нет, я слышу. — Я двумя руками облокачиваюсь на стол и смотрю прямо в ее большие детские глаза. — Я слышу. Каждый всхлип. Каждый стон. Каждую твою мольбу. Понимаешь? Я. Слышу.

Катрин сначала смотрит на меня с недоверием, как будто встречается со мной в первый раз, а затем испуганно вздрагивает. Внезапно. Без причины.

— Не смотри на меня так, — просит она. — Я все расскажу — только не смотри.

Я расслабляюсь и опускаюсь на стул напротив нее. Стараюсь выполнять ее просьбу — изучаю ее потрепанную неприличную надпись на белой майке. Не смотреть — это, оказывается, бывает гораздо сложнее, чем просто видеть.

— У тебя лента красивая, — неуверенно начинает она, и я в ответ еле слышно хмыкаю. Шелк, уже не похожий на шелк. — Джер… Он…

— Джер — это твой брат? — уточняю я.

Катрин неопределенно трясет головой, но я вижу, что ее волнует что-то еще, что-то, из-за чего она не может спокойно сидеть на месте.

— Я могу… закурить? — спрашивает она осторожно.

Я не выношу сигаретного дыма, но Катрин не знает — ей можно.

— Да, конечно. Но только одну.

Катрин снова кивает и тянется к карману своих широких мальчишеских джинсов. Мгновение — и щелкает зажигалка. Пахнет омерзительно, но я молчу, не пытаюсь возражать.

— Джереми… — вновь начинает Катрин и застывает. У нее стекленеет взгляд, губы прирастают к сигарете. Такое чувство, как будто ей не тяжело вспоминать, а тяжело именно вспомнить. — Джереми… Ему сейчас очень плохо. Он не понимает, что делает. Не может понять. Но и без этой дряни он тоже не может, понимаешь? Он просит, чтобы я ему доставала. Еще и еще. И с каждым разом все больше.

— И если он чем-то недоволен, то бьет тебя? — спрашиваю я осторожно, боясь нарушить откровенность Катрин.

Она кивает и краем глаза смотрит в мою сторону, точно в поисках одобрения.

— Он бывает доволен только когда эта штука вырубает ему мозг. Тогда он вообще ничего не может, не то, что ударить меня.

— Почему ты терпишь, Катрин? Почему не позвонишь в службу безопасности? Они ведь помогут твоему брату, — говорю я, а про себя добавляю: "Если еще не поздно".

— Просто, наверное, потому, что он мой брат.

И в одну большую затяжку Катрин избавляется от всей сигареты.

…

Мое сердце бьется слишком часто, но это происходит не оттого, что я танцую слишком быстро — скорее, наоборот, — движения слишком медленные. Но дыхание сбивается: в легкие поступает большой избыток кислорода. Такое чувство, что я пытаюсь среди всего класса маленьких танцовщиц отыскать какой-то новый для себя запах.

Я сажусь в угол зала на маленькую табуреточку и закрываю лицо руками. Бесполезно. Только голова кружится.

Ким бы сказал, что у меня нервный срыв, но Кима сейчас рядом нет.

— Вам плохо, мисс? — Я слышу тоненький детский голосок и чувствую, как моей спины касается теплая маленькая ладонь.

Я поднимаю на девочку глаза и едва различаю ее пухленькое личико, едва понимаю, где я.

— Все в порядке, Эни, — шепчу я.

Но сама не могу в это поверить.

…

Жи спит сном младенца. Я слышу, как она мерно посапывает, сжимая в тоненьких ручках плюшевого медведя.

Я не могу заснуть — просто сижу, прижавшись спиной к стенке, и слушаю. Впитываю, вбираю в себя каждый крик, каждую крупицу этого сводящего с ума запаха. Я пытаюсь слиться со стенкой, стать ее глазами, ее ушами. Но не получается — слышу только частые всхлипы.

И я не знаю, что могу сделать, что должна сделать. Знаю только, что Джереми опять не доволен сестрой. И не надо чувствовать, чтобы понять это.

— Нет! Джер, я прошу тебя!.. Не надо!..