— Патриция тогда была в опасности? — спросил Шинкарев.

— Конечно. Но имела шанс и воспользовалась им.

— Патриция — ученица Ши-фу?

— Не из лучших. Та, с кем она дралась, была лучшей... в свое время. Но все равно, Ши-фу дорожит Крысой. Ему кажется, что вы подходите друг другу. А нам нужны лояльные люди.

— Лояльные?

— Не в смысле вербовки. Лояльные по большому счету — к ушу, к садам камней. К Дао. Друзья всего китайского.

— Не проще ли было подложить мне китаянку, а ей — китайца?

— Думаешь, у нее не было китайцев? Дело не в этом. Вы сами нашли друг друга. Помочь вам есть следование Дао.

— Что такое Дао?

Что ответит Чен? Каждый отвечает по-своему.

— «Дао, выраженное словами, не есть настоящее Дао», — классическая формула была явным уходом от ответа. Знаком, что китаец не желает обсуждать абстрактные вещи. Андрей так и понял:

— А может, китаянки для меня пожалели? Слишком ценный товар? Или еще проще — Патриция стареет, и вашему Ши-фу хочется кого-нибудь посвежее?

— Думай, как хочешь, любое объяснение годится. Но посчитай Ши-фу, что тебе нужна китаянка, у тебя была бы девушка, достойная императора Поднебесной.

— Которого нет.

— Какая разница — девушки-то есть. Или, к примеру, вдова этого бармена. Тоже неплоха.

— Сам проверял? Сцепление? — Шинкарев вспомнил разговор с Джейн.

— Но то, что вы сейчас вместе — только проба. Не гарантия. Заходи.

Чен указал на дверь небольшого ресторанчика, расположенного в тихом переулке, в одном из деревянных домов. Он же сделал заказ — жирную свинину, нарезанную ломтиками, тушенную с луком и крепко прожаренную с красным стручковым перцем.

— Простая еда, крестьянская. Но Мао Цзе Дун ее очень любил. Во время конфликта с Союзом особенно часто заказывал. В Пекине есть ресторанчик, где Председатель любил обедать. Там перед бюстом Мао дважды в день меняют его любимые блюда: жареную курицу, сладкую рыбу и вот такую свинину.

Принесли заказ, Андрей попробовал:

— Вкусно. Ты ведь не застал «культурной революции», дацзыбао, хунвейбинов. Что ты думаешь... нет, как ты ощущаешь эту часть прошлого?

— Когда какой-нибудь янкес говорит, что все русские — «дети Гулага», ты хочешь дать ему в морду?

— И хотел, и давал. А потом перестал.

— Почему?

— Потому, что это правда. Но не полная. А полной правды им все равно не понять.

— А ведь Крыса американка, — напомнил Чен, быстро и аккуратно орудуя палочками.

— По-моему, она пытается расширить границы своей правды, — заметил Андрей. — Часто это выглядит как нарушение долга. Но ведь долг — не иллюзия. Должны быть границы?

— Границы у тебя внутри. Может быть, Ши-фу поговорит с тобой об этом.

— Сейчас у меня внутри только свинина.

— Чувствуешь перец?

— Да, голова горячая и какая-то широкая. У председателя Мао была такая же голова? Тогда я понимаю причины конфликта с Эс-Эс-Эс-Эр.

— Для таких свиней, как ты, и правда жалко китайских девушек! Хватит с тебя и Крысы.

— Когда Ши-фу будет говорить со мной?

— Когда представится случай. Думаешь, ему больше делать нечего?

— А где он сейчас? Кстати, ведь и Патриция с ним.

— На приеме — надо бы и мне туда съездить. Ладно, попозже. А сейчас давай-ка...

К свинине они взяли рисовую водку. За разговором Чен налил в чашки раз, другой. Потом третий — за погибший китайский батальон.

***

Прием, кажется, удался. По извилистым дорожкам парка, вдоль которых горели круглые фонарики, гуляли мужчины в черно-белом и легко одетые, декольтированные дамы. Почему-то не было американцев — что-то в консульстве, какие-то формальности с паспортами. Патриция ничего об этом не знала, однако вежливо извинилась за все Соединенные Штаты. Мило улыбаясь и покачивая в руке длинный тонкий бокал, она кокетничала со шведским дипломатом, косившимся на то, что просвечивало сквозь ее платье.

Генерал Кьонг был в штатском — в безупречном фраке и бабочке. С минуты на минуту ожидалось его заявление, а пока он беседовал с группой дипломатов из Латинской Америки.

Ши-фу с гостями пребывал в чайном домике. К домику вел мостик с девятью поворотами, внутри были решетчатые двери красного дерева, на резном лаковом столике — белые фарфоровые чашечки с синими цветами. Ши-фу рассказывал о китайской чайной церемонии, которая была введена еще Конфуцием. Согласно древнему обычаю, листья ошпаривают, первую заварку сливают, самой вкусной считается вторая. К чаю подается блюдце сухих слив или семечек. Гости качали головами: весьма, весьма экзотично... А в чем отличие от японского подхода к чаю?