Ербол был разочарован, и Маг кажется тоже:

— Значит ваши машины не могут видеть эти знаки. Жаль, мне бы тоже очень хотелось знать, что здесь написано.

— Сейчас мы ничего не сможем сделать. Может в нашем мире другие и смогли бы, но на это ушло бы много времени. А здесь сейчас… К тому же для расшифровки нужно много знать о создателях этого языка — их культуру, обычаи. А мы о них ничего не знаем.

Фонари вновь погасили и Никита теперь уже сразу стал видеть в темноте. На стенах тоннеля опять вспыхнули таинственные знаки, в свете которых он уже совершенно отчетливо видел Мага и своих друзей. А Маг продолжал разговор:

— И все-же как интересно встретить людей из другого мира. Сколько же нового мы можем узнать друг от друга.

— Не так и много, — возразила Аня — как тебе кажется. Наша цивилизация пошла по тому пути, который у вас, как мне кажется, выбрали люди. И мы обогнали ваших людей на много столетий. Однако мы мало что можем вам дать. Не потому что не хотим или боимся — даже то, что знали наши предки двести-триста лет назад, было бы для ваших людей откровением. Но вы просто не сможете принять эти знания, вы к ним не готовы. В вашем языке даже нет слов, которыми можно было бы рассказать об этом. Потребовалось бы много лет, наверное десятилетий, чтобы научить ваших людей чему-то. А сейчас они смогут принять от нас лишь то, к чему готовы, что и сами без нас узнали бы через небольшой срок. Но и мы немногое сможем взять от вас. Вот ты знаешь о магии гораздо больше нас, но мы подошли к магии с совсем другой стороны. Нам не нужно то, что умеешь ты — у нас машины могут делать то же самое другим способом. А то, что нужно нам, ты нам рассказать не можешь, нам все равно придется самим узнавать это, наблюдая за тобой. Просто пути у нас слишком разные. Разные системы знаний, разные языки. Чтобы что-то получить друг от друга, нам нужно проходить весь путь от начала до конца.

Никите показалось, что во время этой пламенной речи вокруг Аниной головы вспыхнул голубой ореол, как если бы она была древней святой.

— Значит ты считаешь, что нет никакой возможности для нас узнать друг от друга что-то?

— Чтобы вы узнали нашу науку, нам пришлось бы создать здесь школы и учить вас наверное много десятилетий. И, думаю, то же самое произошло бы, если бы вы решили научить нас магии.

— Что ты такое говоришь, Аня? — вмешался Ербол — Ты действительно считаешь, что мы ничего не получим от этой экспедиции? Мы уже столько нового узнали…

— Мы лишь царапнули по поверхности, а здесь море знаний. Вот эти знаки, которые видят Маг и Никита, а мы и наши приборы ничего не фиксируют. Ты знаешь, что это такое? И не узнаешь. Или сила смерти и сила жизни. Мы лишь приближенно догадываемся, что называет Маг этими словами, но суть ускользает. Мы узнали о существовании двух сил или явлений, которые нам совершенно непонятны. И изучить их нам не придется. Сколько тебе времени потребуется, чтобы научиться самому писать таким способом или создавать ядро силы смерти? А без этого как мы их изучим? Нужно либо будет создавать здесь постоянную лабораторию, да что там институт, скорее целый научный город, либо тащить эти вещи к нам на Землю. А мы ни с тем, ни с другим не справимся. И Никита у нас один всего, и кроме нас он никого сюда перенести не может. Так что Ербол мы узнали почти ничего — лишь то, о чем мы и так догадывались или узнали бы очень скоро. Конечно и это очень хорошо, но очень мало. Без огромных усилий новыми знаниями овладеть не удастся. Можно эти усилия вложить в контакт с иной цивилизацией или в собственные исследования — результат будет примерно один.

— Интересное соображение. Ты говоришь это как психоисторик, специалист по культурам?

Аня несколько смешалась: — Нет, это я говорю от себя. Мне такие мысли сейчас почему-то пришли в голову, но, пожалуй, строго доказать их я не смогу.

— Я советую тебе серьезно отнестись к ее словам. — заметил Маг — Я сразу увидел магические способности у нее, но не мог понять, какие. А теперь видел, как она пользуется своей магией. Она… ясновидящая… нет, пророчица. Она может предсказывать будущее. Это очень редкая способность у нас.

— Ты это всерьез говоришь? — удивилась Аня — А ты не можешь ошибаться? Я не чувствую в себе никаких магических способностей.

— Бывает, что я и ошибаюсь, но не думаю, что сейчас ошибся. Ты не владеешь своей магией, потому и не чувствуешь ее. Эта способность проявляется у тебя сама по себе.

Никита вспомнил, как проявились в свое время спонтанно его магические способности. Он их тоже стал чувствовать лишь в результате тренировок, а до того все происходило как бы само по себе. А вот Ербол, похоже, не усомнился в правоте Мага и был несколько пришиблен.

— Так что же нам, прекращать эту экспедицию? — спросил он — Если мы все равно ничего не узнаем, то зачем время зря терять?

А Аня уже справилась с неожиданным известием:

— Раз уж мы здесь, то зачем торопиться? И время мы не зря потеряем. Я говорила лишь о том, что возлагать на эти контакты большие надежды не следует ни Магу, ни нам. Но что-то мы все равно получим, зря наши наблюдения не пропадут. И здешние жители может что-то узнают от нас. Постараемся вспомнить древние технологии, которые им доступны. Мага тоже наверняка на какие-то идеи натолкнем. Нет, любое знание не зря. Но сколько сил вложим, столько и новых знаний получим. А за просто так новые знания не даются.

Когда тоннель подошел к концу, глазам Никиты предстало потрясающее зрелище. Горная цепь, отделяющая материк от побережья, была единственной — не складка в результате сжатия материковых плит, а след страшного удара астероида, проломившего планетарную кору. В сущности, часть вала, опоясывающего чудовищный кратер. Так что теперь они вышли на склон, спускающийся к морю сначала круто, а потом все более и более полого. Природа здесь была совершенно иная, чем за горами — уже не средняя полоса, а совершенно определенные субтропики. Выше выхода тоннеля, громоздясь друг на друга, уходили к снежным вершинам острозубые скалы. Голые, потому что на такой крутизне не могла удержаться почва. Лишь отдельные кустики травы торчали из трещин. А ниже тоннеля склон как пеной был покрыт бурным кипением зелени. Ветер с моря вместе с йодом и солью доносил сильный аромат незнакомых трав и деревьев, создавая непередаваемое ощущение юга. На Земле в последний раз Никита испытывал такое лишь в Испании в ту уже давнюю первую поездку за пределы бывшей России. Дорога от тоннеля спускалась серпантином до большого выступа на склоне, похожего на нос броненосца, прорвавшегося через горы и увидевшего наконец перед собой родной простор. И на этом выступе тесно стояла группа высоких совершенно черных башен — какой-то местный Манхеттен. Хотя кажется на Земле подобные башни встречаются на Кавказе, в Пиренеях и многих других горных местах. Ниже башен склон становился более пологим, так что дорога шла дальше почти прямо, чуть наискось, окруженная зелеными террасами, на которых местами виднелся блеск воды. Водой эти горные террасные поля наполняли многочисленные ручьи, вытекающие из под снежных шапок далеко вверху и бесстрашно срывавшиеся со скал искрящимися водопадами. Спускаясь вниз, дорога упиралась в стоящий на самом морском берегу круглый холм, вершину которого венчал сказочной красоты город. Город был построен, видимо, на потухшем небольшом вулкане, так что стены кратера, обработанные человеком, стали стенами города. Сами дома были видны лишь отсюда, с высоты, а выше стен поднимался лишь центральный замок или дворец. Все дома в городе были белостенными, с плоскими крышами, на которых даже отсюда, издалека, различалась зелень висячих садиков. И лишь центральный дворец был островерхим, устремленным к небу золочеными шпилями. А дальше за городом раскинулась бескрайняя лазурь спокойного моря. Этот пейзаж удивительно напоминал что-то виденное во снах, прочитанное в любимых книгах того, двадцатого, века. Две башни, два города, черный и белый, противостоящие друг другу. Только Никита никак не мог решить сейчас, какой из городов представлял светлые, а какой темные силы. И правильно не мог — жизнь сложнее наивно-подлых фантазий германских народов, всегда объявлявших себя добром, а своих противников злом. В реальной жизни есть противостояние, но нет однозначного добра, как и однозначного зла. И черный цвет является символом зла лишь в Европе, а у других народов все может быть иначе.