Потом пошли танцевать Аня, Беатрис и Тереза. И это было самое прекрасное. Па-де-труа это называется, вспомнилось почему-то. Па-де-труа в свете Луны и костра. Такие удивительно, замечательно непохожие. Изящная и сдержанная Беатрис в пляске оказалась яростной и страстной, как испанская ночь. А строгая светлая Аня стала бьющимся в этой ночи пламенем. Тереза же, с ее жарким южным обликом, танцевала спокойно и задумчиво, сдерживая порывы подруг, как дуновение зимы, долетающее из далекой России на берега бурного Биская. Нет, это не импровизация. Все заранее задумано, наверное Аней. Так вот куда она исчезала в последнее время по вечерам. Интересно, а как девчонки управляют музыкой? Наверняка делают это они — еще одно волшебство. Никита добродушно смеялся, любуясь красотой и ласковой хитростью кокетливых подруг.

А потом Аня сказала, отчего-то волнуясь, что хочет показать что-то новое, незаконченное, не танец, а так, наброски к танцу. И было еще замечательнее, впечатление даже усилилось оттого, что незакончено. Так маленький, лепечущий нам милее взрослого говоруна. Никита не понял, о чем этот танец. Да наверное Аня и сама еще не понимала. Наверное впечатления прошедшего года — радость удачи, мечта о новом, еще большая удача впереди. Но ведь закончен только календарный год. А год настоящий, год свершений только подходил к середине. И Аня не знала еще, чем он кончится. И танец не закончился, он просто прекратился, затих. Жаль, что Никита не мог ничего умного сказать Ане по этому поводу. Он просто сидел ошеломленный. А вот девицы обступили ее и что-то со знанием дела втолковывали. Но Никита почему-то был уверен, что взгляды мужиков Ане важнее и говорят больше, чем искушенная критика подруг.

Так хотелось, чтобы ночь никогда не кончалась. Но уже небо на востоке поголубело, и по самым верхушкам сосен пробилась дымная розовая полоска. А на краю поляны ветки качнулись, сбрасывая снег.

Не может быть! Там стоял Дед Мороз собственной персоной. Совсем такой, как в фильмах детства: высокий, могучий, в валенках и серебряно-голубой шубе, высокой шапке с белым мехом по краю. Мешок и посох… и без бороды! Вислые седые усы, а бороды нет. Да это же Андрей Угомон! Видно в школе праздник уже закончился, вот он и потянул сюда, на огонек да на выпивку. Что ему десять верст по колено в снегу — крепок он, как дуб! Как дуб? Рядом с Андрюхой язык не поворачивался назвать дуб крепким. Разнес бы он дуб в щепки своим кулачищем.

Угомон молча подошел к костру, бухнул мешок на коврик и вдруг резко ткнул Никиту в грудь своим посохом. Никита и сам не понял, откуда что взялось! Только сидел разомлевший, расслабленный от увиденного и выпитого, а тело само упруго перекатилось назад, пропуская удар сверху. Еще миг и он стоит на ногах в боевой стойке, готовый отпрыгнуть от нового удара или напасть. Видно пошли занятия впрок, крепко вбиты сквозь синяки защитные рефлексы. Андрей рассмеялся добродушно:

— Молодчага! Будет из тебя толк. А мы детвору угомонили, и я к вам с подарками. Или уже спать собрались?

— Куда там, до полудня посидим небось, солнышко приветим. — ответил Володя — Жаль ты танцы пропустил.

— Анин-то я успел посмотреть из-за кустов. Да ладно, посмотрю потом в записи. Или нет?

Володя рассмеялся. Он, хитрый, действительно установил по деревьям видеодатчики, так что компьютер сможет восстановить все с любой точки, хоть для иллювизора с полным эффектом присутствия.

А Андрей уже доставал из мешка подарки всем присутствующим — деревянные резные скульптурки. Никите достался смешной всадник, пузатый, на пузатом коне. Видно было, что он сильный, да трус и хвастун, чистый Фарлаф. Самый сложный вид работы с деревом, когда нужно подобрать корень под замысел или наоборот замысел приспособить к извилистым волокнам вольного дерева. Андрей владел этим искусством виртуозно. И не скажешь, где здесь природная, очищенная от коры, черненая влагой поверхность, а где прошлись нож и раскаленная сталь. Все такое естественное, живущее своей жизнью, имеющее свой характер. Беатрис с Терезой были в восхищении. Никогда раньше не видели они такого лесного искусства. Испанцам больше сродни камень, которого много в их гористой стране. А Никите даже неудобно стало: отдариваться-то нечем. Только сделанное своими руками прилично дарить. И то не осрамись — руками-то всякий может работать. А ты придумай такое, чтоб до тебя не было. Немногие это могут и в двадцать втором веке. Андрей мог и любил, и свои художественные работы, накопленные за год хождений по лесам в должности школьного егеря, раздаривал друзьям на Новый Год. Устрой он выставку — мог бы наверное получить статус профессионального художника. Но ему было на это наплевать. Главное, что его искусство радовало хороших людей. А от профессионального статуса лучше резать он не станет. Есть у него дело жизни, а это так, развлечение для отдыха.

Затем Андрей достал из мешка — Никита не поверил своим глазам, — большую бутыль с прозрачной жидкостью и другую, поменьше, коричневую. Неужели водка?

— Андрей не признает слабых напитков. — сказал подошедший сзади Володя — Пьет только то, что сам настоял. Ты из двадцатого века, так что тебе должно понравиться.

— Странно. В моем веке считали, по крайней мере в фантастике, что в будущем вообще пить не будут.

— Почему это? Вот наркотики и табак вытравили с трудом. Тоже были защитники. А вино кто нам запретит? Врачи тоже выпить любят не меньше прочих. Да и знают, что не вредно, если в меру.

— А мера наша — ведро! — перебил его Угомон, щедро плеснув Никите в бокал.

— Андрей, друг мой, ну хоть Никите объяснил бы, почему изо всех напитков ты пьешь только свой крепкий самогон? — спросил Володя, подставляя бокал под широкое горлышко.

Андрей недоуменно посмотрел на Володю, тяжко вздохнул, раздув свои длинные заиндевелые усы.

— Странный ты какой-то, Володя. Самогон же жидкий, потому я его и пью. Будь он твердым, я бы его не пил, а грыз. А ты не слишком много принял уже, что такие глупые вопросы задаешь? Я же тебя как учил: выпил литр — остановись. Да остановись — значит стой, а не падай!

Теперь настала очередь Володи озадаченно смотреть на Андрея, который тем временем повернулся с бутылью к Сепе.

Это была не водка, по крайней мере на запах. Да и цвет был не белым, как показалось сначала, в свете костра, а слегка желтоватым. И по крепости тоже, судя по тому, как покатилась в тело огненная волна. Напиток оказался исключительным. Здесь было что-то хвойное, но не резкое, как у джина, а мягкое, с привкусом молока и еще чего-то лесного, нежного и ароматного.

— Настойка на выдержанном можжевельнике, разных орехах и семенах. — ответил Андрей на вопрос Терезы, единственной из девушек решившейся попробовать — Но это мужской напиток.