Тогда Никита не мог понять, почему Общество не развалилось, почему его члены работали не на себя, не на накопление собственных капиталов, а на благо Фирмы. Он вначале считал этих людей такими же, как его отец, тоже крупный администратор в науке. Отец, учивший его стремиться к успеху, под которым он понимал богатство и власть, любой ценой. И огорчавшийся, когда Никита хотел странного, бегал зачем-то по лесам с мечом, пел с друзьями под гитару, вместо того чтобы нацепить уши и врубить дебильник. Теперь до Никиты начало доходить: это были те же люди Игры. Для них представляли ценность не деньги, не власть, а страсть куда более сильная — возможность вырывать у природы тайну за тайной, возможность придумать и увидеть свою мысль воплощенной в металл и пластик, летающей быстрее всех, ныряющей глубже всех, выдающей самую могучую мощь. Сама радость поиска и постепенного прорастания результата давала им такое наслаждение, что они были готовы отказаться и от денег и от власти для того чтобы снова и снова делать это. И эту возможность, практически неограниченную, давала им Фирма. А каждый, кто пытался нанести ущерб Фирме, становился таким образом их личным жесточайшим врагом. Десятилетия разрухи и невозможности работать сделали этих людей злыми, готовыми порвать горло любому покушающемуся на наконец-то воплотившуюся мечту. Они на много поколений запомнили, как смеялись им в глаза те, кто занимался не какой-то ерундой, вроде создания новых лекарств или конструирования космических станций, а делали дела несравненно более нужные, вроде создания собственных капиталов и конструирования собственного благополучия. И потому с полным правом присвоившие себе результаты труда десятков тысяч творцов и десятков миллионов рабочих.

В сущности страсть к творчеству не отличается от страсти к богатству. По настоящему богатые люди стремятся к новым богатствам не ради власти или удобств, которые им дают деньги. И уж тем более не ради покоя. Сам процесс накопления, работа над ним доставляет им величайшее наслаждение. А власть служит лишь инструментом для этого процесса. После ста миллионов накопление капитала становится Игрой. Вот только копящие богатства для себя ничего хорошего не дают людям. И стараются не позволить другим играть в эту игру. Похожая страсть толкает людей карабкаться на обледеневшие безвоздушные вершины или кидаться в бешеную пену горных рек на хрупких суденышках. Игры туристов и альпинистов мало пользы приносит другим, но и не вредят. А вот результаты игр людей, одержимых страстью творчества, полезны всем. И творцы щедры, они не только не мешают, а стараются помочь другим познать счастье своей игры. Потому что чем больше творцов вокруг тебя, тем легче и радостнее работать тебе самому. И чужой успех не огорчает, а радует, поскольку благодаря этому ты сам можешь продвинуться на несколько шагов дальше. В стране лесов и снегов, стране разрушенной и возродившейся, потому что в ней сохранилась часть творцов, родилась совершенно новая цивилизация. Цивилизация, в которой люди начали жить на основе «хочется», когда весь остальной мир жил на основе «надо» и не умел хотеть большего, чем жрачка, секс и безделье. Каким несчастьем было, что в первой попытке страна чуть-чуть не дошла до этой цивилизации, упав за шаг до рубежа, когда мечта могла стать реальностью, когда роботы избавили людей от монотонного, неинтересного труда. Еще бы пару десятилетий тогда, и история мира пошла другим путем, куда быстрее и прямее. Не было бы лишнего века катастроф, войн, голода. И наверное сегодня не только корабли-автоматы рвались бы к звездам, но и отряды исследователей шагали сквозь Звездные Ворота в чужие миры. Какое же это счастье — увидеть первым целый мир, который никто еще до тебя не видел. Никита теперь постигал это счастье.

После уроков, которые становились все более увлекательными, наступали часы занятий боем. Это было трудно, но вместе с болью в мышцах и синяках приходил отдых усталого мозга. Занятия боем были обязательными в школах двадцать второго века, как лучший способ научить подростков контролю за эмоциями. Но группа предполагаемых исследователей иномирья решила заниматься особо, поскольку первый опыт Никиты показал, что аборигены могут быть агрессивными и опасными. Современного оружия решили не брать. По описанию меча в руках эльфийки Аня уверено заключила, что по крайней мере технология вооружений того мира находится на уровне не выше средневековья. Широкое распространение дальнодействующего оружия ведет к тому, что мечи выходят из употребления, заменяются универсальными ножами совершенно другой формы. Комплекс боя двадцать второго века посчитали вполне достаточным, чтобы обеспечить безопасность исследователей и в то же время не вызывать неприязнь иномирцев. Сила рукопашного боя легко понятна, вызывает уважение, тогда как непонятное оружие может вызвать страх и агрессию. Занятия проходили в Володиной школе. На первом занятии Володя познакомил всех с наставником:

— Это Андрей Захаров, но все называют его Угомон. Он инструктор школы по бою. Будет нас учить.

Прозвище как нельзя лучше подходило этому мужику. Андрей был высок, но если бы только высок… Тело его было раздуто во всех направлениях. Андрей был почти как японские борцы сумо, только он не выглядел толстым, несмотря даже на объемистую утробу, на которую можно было поставить кружку пива. Он выглядел просто очень большим, широким, скорее широченным. Андрей протянул Никите свою чудовищную лапищу. После знакомства Никита недоверчиво посмотрел на свою ладонь. Ему не было больно, и рука была цела. Но это говорило только, что Угомон виртуозно владеет своим прессом высокого давления. Седоватая голова, вислые пшеничные усы, лицо спокойного флегматика — Угомон очень походил на Илью Муромца, только без бороды. А была ли борода у настоящего Ильи Муромца? Он ведь служил много лет киевскому князю, а киевляне тогда брили бороды и отращивали длинные усы, как Андрей. Движения Угомона были грациозны, как бег слона. Никита слышал, что слоны могут бегать совершенно бесшумно, но не верил в это, пока не увидел Угомона.

— Кто хочет подраться с Угомоном? Смелее, он еще никого никогда не калечил, — предложил Володя. Желающих не нашлось. — Смелее, давай Никита, он не будет бить, и даже увертываться.

Деваться Никите было некуда. Ободренный тем, что ему не грозит увечье, Никита вступил в бой. Собственно боя не было: несколько ударов в грудь и плечи увязли как в матрасе. Угомон стоял спокойно: для него эти удары были не больше, чем дружеское похлопывание. Разогревшись, Никита вошел в азарт и ударил Угомона в живот ногой, в прыжке с разворота, совершенно как Чак Норрис. Разминки с Аней помогли выполнить этот удар не хуже кумира двадцатого века. Вы когда-нибудь били со всей силы футбольный мяч, прижатый к бетонной стенке? Вот это самое испытал Никита. Только чудом его нога, отскочившая от упругого живота Угомона, не оторвалась и не улетела черте куда. Пока Никита переживал дикую боль в ступне и бедренном суставе, Угомон наклонился, схватил его за уцелевшую ногу и подкинул. Никита все видел, все понимал, но ничего не мог сделать: Угомон двигался так быстро, что Никита осознал, что тот делает, уже летя спиной вперед. От удара о мягкий мат воздух вылетел из груди весь, до молекулы. А брызнувшие из глаз шаровые молнии только чудом не подпалили стены тренировочного манежа. Пока Никита лежал, приходя в себя, Угомон наклонился над ним. Толстенные пальцы раскрыли веки, не причинив ни малейшей боли. Глазное яблоко, непонятно почему, осталось на месте.

— У вас в двадцатом веке все такие хилые были? — пробасил Угомон, — Беда! Как вас отпускать в опасное место с этим хлюпиком?

— Без него нам туда все равно не попасть, — отозвалась Аня, — Для того мы к тебе и пришли, наставник. Сделай с ним что-нибудь.

Подхватив Никиту за шиворот одной рукой, и поставив на ноги, Угомон сказал:

— Ради тебя, красавица, попробую. А сама что умеешь?

Немного придя в себя, Никита, затаив дыхание, наблюдал схватку Ани и Володи. Видно было, что дерутся они не в первый раз: никакого прощупывания противника, бой начался сразу. Аня двигалась стремительно и грациозно, мягкими кошачьими движениями. А Володя… Никита сразу вспомнил один из фильмов с Брюсом Ли, где тот дрался с высоченным костлявым негром. Движения Володи были точь-в-точь такие же. Он размахивал своими мослатыми граблями с обманчивой медлительностью и неуклюжестью. Но, странным образом, стремительные удары Ани всякий раз натыкались на случайно оказавшуюся на их пути руку или ногу Володи. Вдруг в очередном судорожном рывке рука Володи угодила Ане в грудь, и Никита с замирающим сердцем увидел, как Аня отлетела сломанным цветком. Однако, едва коснувшись пола, она отскочила теннисным мячиком, и бой продолжился в ускоренном темпе. Теперь Никита и вовсе не мог видеть отдельных движений Ани, расплывавшейся в туманный серый вихрь. А Володя дергался беспорядочно, как от нападения пчелиного роя. Никита улавливал лишь его отдельные позы, совершенно невозможные, как будто кости Володи были гибкие, а вместо суставов — мягонькие резиночки.

Наблюдавший за схваткой Угомон вдруг резко крикнул: — Хоп!

Аня отлетела назад, а Володя замер неподвижно.

— Поражающий удар в шею, чистая победа, — подытожил Угомон.

Володя поклонился Ане: — Ты стала еще сильнее, наставница, я ничего не смог сделать.

Потом демонстрировали свое искусство Ербол и Сепе. Им тоже было не впервой драться друг с другом. Их поединок напоминал шахматную партию, развивающуюся не на плоской доске, а в трех измерениях, отснятую и прокрученную на экране с бешеной скоростью. Никому из них Андрей не отдал преимущества.

— Ладно, — сказал он, — все вы драться можете, особенно ты, красавица. Заниматься вам конечно надо, но к весне будете бойцами. А с тобой — Андрей повернулся к Никите — худо. Силы хватает, а собранности и внимания никаких. Я ведь тебя совсем просто свалил, только быстро и неожиданно. И резкости никакой. Удары — как дрессировщик медведя гладит. Силы много, а не больно. Массаж, одно слово. Скорости тебе побольше нужно. Видно тебя учили какому-то раннему виду боевого искусства. Дрянь твое дело, поскольку учили ерунде. А теперь переучиваться труднее будет, чем заново учиться. Запомни: ногами бьют только ниже пояса, а выше только руки. Ладно, возьму тебя в работу. Только пищать не смей — вон какой облом.