— Действительно, — промолвил Шликкен. — Действительно, что делать с вами? В данный момент вы паршиво выглядите, в таком виде я не могу вас выпустить. Мы должны подлечить вас. Вы ведь жили на вилле Калди, не так ли?

— Да, я жил там, господин майор.

— К сожалению, вы туда не сможете вернуться. Мы заняли виллу. Сейчас ее перестраивают, а через несколько дней мы переедем туда. А пока я вас отправлю в госпиталь, и там вас подлечат. Если бы я в таком виде выпустил вас на люди, венгры составили бы плохое мнение о гестапо. А мы можем вести себя и дружески.

Вот уже несколько недель, как Кальман был прикован к постели. Он находился в закрытом отделении гарнизонного военного госпиталя. Его лечил доктор Мэрер. Кальман был узником; венгерский медицинский персонал мог общаться с ним только в присутствии эсэсовцев, говоривших по-венгерски, — венграм разговаривать с Кальманом запрещалось.

Только при вечернем обходе он имел возможность беседовать с Мэрером. В это время охранника не было — за врачом ему не нужно было следить. Вначале они говорили только о нейтральных вещах, однако как-то разговор зашел на более щекотливые темы.

— Когда я поправлюсь? — спросил Кальман.

— Надеюсь, скоро. У вас крепкий организм.

— Весь госпиталь занят немцами? — спросил Кальман.

Мэрер что-то записывал в больничную карту; не глядя на молодого человека, он ответил:

— Нет, не весь, а только часть. Но все равно отсюда нельзя сбежать. — Он повесил на кровать больничную карту, повернулся и подошел ближе. — Коридор отделен железной решеткой, — проговорил врач значительно. — Во дворе под окном также вооруженный пост.

— На основании чего вы, господин доктор, думаете, что я хотел бы сбежать?

— На вашем месте я вел бы себя так же и был бы очень рад, если бы нашелся доброжелатель, который предупредил бы меня о трудностях.

Кальман пытался отыскать взглядом железные решетки, но вместо них видел только занавеси затемнения.

— Вы, господин доктор, должны быть заинтересованы в том, чтобы я убежал, — сказал Кальман.

— Вот как… Почему же это? — удивился Мэрер.

— Потому что после войны я буду свидетельствовать в пользу господина доктора.

Врач покачал головой.

— Не понимаю. Почему вы хотите свидетельствовать в мою пользу. И вообще, зачем мне-понадобятся свидетели?

— После войны всех гестаповцев будут судить за пытки и уничтожение людей. И господина доктора тоже, ведь вы врач особой команды. С помощью кого вы докажете, что вы гуманист? Из тех, кто арестован Шликкеном и его людьми, никто не останется в живых. Тот, кто смог выдержать пытки, погибнет в концентрационных лагерях.

— Я не принимаю участия в пытках, — сказал врач.

— Вы только лечите несчастных, чтобы они могли вынести новые допросы с пытками.

— А что же мне делать? По-вашему, я должен ускорять их смерть?

— Я не утверждаю этого. Но вы должны бы все сделать для того, чтобы осталось хоть несколько человек, которые после войны могли бы стать свидетелями.

— Вы так уверены в том, что Германия проиграет войну?

— Я — да, но и господину доктору следует учитывать такую возможность.

В начале апреля начались бомбардировки города. Больных из закрытого отделения не уводили в убежище. Но Кальман без всякого страха лежал на своей койке и равнодушно слушал гулкие разрывы бомб, лающий голос зениток, наплывающее гудение авиационных моторов. С каким-то странным злорадством он наблюдал за коренастым эсэсовцем с детским лицом, который вздрагивал при каждом разрыве. Кальману казалось, что охранник молится про себя.

В комнату вошел Мэрер. Он был в мундире, точно только что вернулся из города. Врач отослал солдата в бомбоубежище. Когда дверь закрылась, он подошел к койке Кальмана и, бросив фуражку на стул, сказал:

— Послушайте, я устрою вам побег. Но вы должны взять с собой и меня.

Кальман поднял глаза на врача. Он был удивлен.

— Господин доктор, я не хочу бежать!

— Не хотите?! Завтра вас заберут отсюда.

— И тогда — нет… Словом, в данный момент я не могу сказать ничего другого. Я очень рад, что вы хотели помочь мне, но я не могу бежать. Надеюсь, когда-нибудь я смогу вам объяснить почему.

— Ничего не понимаю. Тогда какой смысл был…

— Догадываюсь, что вам непонятно. Но обещаю вам, что в случае необходимости я буду свидетельствовать в вашу пользу.

Мэрер был в замешательстве.

— Я все уже подготовил. Пойдемте…

— Я не могу уйти отсюда.

Кальман решил дождаться предложения Шликкена. Он рассуждал так: самому ему терять нечего. Но он должен известить дядю Игнаца; это сейчас самое важное.

— Тогда что же нам делать? — спросил Мэрер.

— Я хочу попросить вас об одном одолжении, господин доктор, — сказал Кальман, глотнув воды, и посмотрел в окно. Снаружи уже была тишина, хотя отбоя воздушной тревоги еще не дали.