— Вас повесят, — убежденно проговорил Кальман. — Повяжут вам на шею отличный пеньковый галстук.

— А вас что ж, не повесят?

— Пожалуй, мое дело прояснилось. Думаю, я скоро буду на свободе. Впрочем, меня это не интересует. — Кальман растянулся на соломе, подложив руки под голову. — А одеял здесь не дают?

— Нет. Как понять, что вас это не интересует? Что вас не интересует?

— Ничего не интересует. Вам это кажется странным?

— Да, странным.

Мужчина наклонился к Кальману и спросил, понизив голос:

— Скажите, почему вас не интересует жизнь? Вы говорите, что вас выпустят на свободу. Я бы от радости готов был разбить себе зад о бетон.

— Возможно. А я нет. Я страдаю эпилепсией. Вы знаете, что это такое?

— Человек вдруг падает, и у него идет пена изо рта.

— Говорят. Я ничего не помню.

— И поэтому у вас такое настроение?

— Поэтому тоже. И по другой причине. — Кальман зевнул. — Тут когда дают ужин?

— По-разному. Услышите, когда начнут стучать котелками.

— И много дают?

— Когда как. Сушеного гороха — достаточно.

— Я проголодался.

— А я если и поем, то совсем малость. Я вообще мало ем.

— Однако, несмотря на отсутствие аппетита, вы еще в теле.

— Не завидуйте. Я страдаю отечностью.

— Пусть черт вам завидует, а не я. Я даже этим мерзавцам не завидую, хотя они жрут шоколад и пьют французский коньяк. Но когда-нибудь им придется попоститься.

— Хорошо бы дожить до этого.

— Если вы дезертир, то вам не дожить. На фронте дезертиров стреляли, как зайцев.

— Вы были на фронте?

— Лучше бы и там не был. Тогда бы я был сейчас совершенно здоров… Н-да, холодно. Вы как переносите холод?

— Плохо.

— Попробую поспать, — проговорил Кальман и повернулся лицом к стенке.

— Не ложитесь, — сказал ему Фекете. — Сейчас нужно будет вынести парашу. День вы будете выносить, день — я.

— Если хотите, я каждый день буду выносить. Но сегодня вечером вы вынесите.

— Почему именно сегодня вечером?

— Потому что завтра вечером я буду уже свободен. Майор сказал, — с ухмылкой ответил Кальман.

— Тогда сегодня вам и выносить парашу.

Кальман оперся плечом о стену и стал прислушиваться к звуку открывающихся дверей. «Полон дом узников», — подумал он. Вдруг он услышал шаркающие шаги и странное, протяжное пение:

— Цыц! — заорал охранник, и послышался свист резиновой дубинки, но неизвестный продолжал петь:

Снова донеслись звуки ударов. Шаги приблизились к двери. Кальман отчетливо слышал, как поющий сказал нежным голосом по-немецки:

— Милое дитя, если ты не оставишь меня в покое, я вылью тебе на голову дерьмо из этой параши.

— Сумасшедший снова куражится, — прошептал Фекете. — Дождется, что его забьют до смерти.

— Кто этот сумасшедший? — заинтересовался Кальман.

— Хорошо, что мне только один день довелось пробыть с ним вместе. Невыносимый тип, — сказал Фекете.

— Коммунист?

— Нет, бывший сотрудник контрразведки Оскар Шалго.

…Кальман проснулся от звука сирен воздушной тревоги. В камере было темно. Он осторожно пошарил вокруг себя. Окликнул своего товарища. Никто не ответил. Глубокая тишина царила кругом. И вдруг словно небо раскололось и земля разверзлась: все загремело, затрещало, загудело, задребезжало; бетонный пол заходил у него под ногами. Потом эти оглушительные звуки, доносившиеся снаружи, покрыл истеричный, ужасающий вой запертых узников.

На несколько минут воцарилась тишина, узники тоже замолчали, и тогда он отчетливо услышал, как кто-то бежит по коридору. Дверь в камеру открылась, охранник посветил фонарем. В луче света Кальман на минуту увидел шатающуюся фигуру Фекете. Когда же вновь возобновилась бомбежка, его товарищ уже лежал на соломенной подстилке и стонал.

— Что с вами? — спросил Кальман. Совсем близко от себя он слышал стоны мужчины, его горячее дыхание обдавало ему лицо. Кальман почувствовал запах ментола.