— Я с удовольствием помогу вам.

— Я лежал в клинике по улице Тома, — проговорил Кальман. — Разыщите там, пожалуйста, главного врача — он лечил меня — и расскажите ему, что случилось со мной и моей невестой.

— Он знал вашу невесту? — поинтересовался Мэрер.

— После моего выздоровления он устроил меня садовником на виллу к Калди. Господин главный врач не только лечит больных, но и после того, как они поправятся, заботится о них… А вообще-то он любит Гейне и Гете.

Когда Мэрер удалился, Кальман с известным беспокойством стал думать о своей дерзости. Потом решил, что принять предложение о побеге было бы еще большим легкомыслием. Он обязан послать донесение дяде Игнацу, а посылка такого донесения всегда связана с риском.

На следующий день утром его перевели из гарнизонного госпиталя на виллу Калди. Из окна машины он сумел заметить, что в четырех углах территории сада установлены наблюдательные вышки с прожекторами. Его несколько ошеломило это зрелище: он не предполагал, что гестапо работает настолько откровенно. Вместе с тем это навело его на мысль, что на вилле размещена только группа, осуществляющая допросы; отделы же разведки и контрразведки находятся где-то в другом месте. По-видимому, он просчитался. Когда он отказался от побега и принял предложение Шликкена, то рассудил, что его «работа на немцев» будет выгодна движению Сопротивления, потому что если его вовлекут в качестве агента гестапо в разведывательную деятельность, то он будет иметь возможность узнавать о планируемых акциях и извещать об опасности участников движения. Но он заблуждался. Впрочем, теперь уже все равно, совершенно все равно. Если ему суждено погибнуть, то он найдет случай захватить с собой на тот свет и Шликкена. Мэрер исполнил его просьбу и дал ему две ампулы цианистого калия — это его очень ободрило.

Машина остановилась у главного входа. Кальман внимательно наблюдал за всем. То, что он заметил, дало ему возможность предположить, что на вилле по крайней мере пятнадцать эсэсовцев. А вместе с начальником караула и разводящими охрана может насчитывать и восемнадцать — двадцать человек. Но где же размещено столько людей?

Его повели по знакомой лестнице. Библиотека Калди, насчитывавшая пятнадцать тысяч томов, исчезла. Против двери, ведущей в кабинет, за длинным столом сидели трое мужчин и одна полная женщина с соломенного цвета волосами. Все в гестаповской форме. В конце стола стоял полевой телефон, а по комнате в разных направлениях было протянуто много цветных проводов.

Шликкен вышел на минуту, с улыбкой поздоровался с Кальманом, однако не подал ему руки. Потом он что-то шепнул одному из гестаповцев на ухо и, сказав Кальману, что сию минуту освободится, вернулся в комнату.

Сидевший у письменного стола Шликкена тонкошеий и длинноногий капитан Тодт, одетый в темно-серый гражданский костюм, перелистывал своим костлявым пальцем записную книжку. Шликкен достал из металлической коробочки леденец и сказал:

— Я слушаю вас, господин капитан.

— По сообщению белградского центра, — докладывал Тодт, — село Велика и его окрестности находятся под контролем хорватских партизанских частей. Исполнение вашего задания не представляется возможным: мать Пала Шубы не могут доставить в Будапешт. Однако была мобилизована местная агентурная сеть для выяснения, проживает ли в настоящее время в селе упомянутая женщина. Я был лично в оперативном управлении министерства обороны. В результате нескольких дней работы…

— Докладывайте по существу, господин капитан. Меня никогда не интересует, сколько дней вам понадобилось поработать, чтобы добыть необходимые сведения. Продолжайте.

— В ходе оборонительных боев второй разведывательный батальон первого полка в районе Урыв — Коротояк был разгромлен. Семьдесят три процента офицерского состава погибли героической смертью, остальные попали в плен. Два-три офицера вернулись в тыл, но установить их фамилии…

— Служил там фельдфебель Пал Шуба из юнкеров? — нетерпеливо прервал его майор.

— Да, служил. Он был ранен и направлен в Киевский госпиталь, а оттуда — в Будапешт, в клинику по улице Тома.

Шликкен становился все более нетерпеливым.

— Вы запросили в прокуратуре дело Борши?

— Прошу, господин майор. — Тодт раскрыл портфель, лежавший у него на коленях, и достал из него две папки.

— Ладно, все нормально, Тодт. Имеете ли вы что-либо доложить о клинике на улице Тома?

— Я еще не получил подробного описания места.

Когда Кальман вошел, Шликкен уже сидел за столом и задвигал ящик, куда убрал папки.

— Заходите смелее, Шуба. Посмотрим, как вас подлечил доктор Мэрер. Прошу вас, друг мой, садитесь. — Кальман сел, оправил свои измятые брюки. — Хотите сигарету? Или конфетку?

— Если позволите, сигарету. Благодарю вас. Но у меня и спичек нет.

— Важно, что у вас есть легкие, — смеясь, проговорил майор. — Ловите.

Кальман ловким движением поймал коробок спичек и сказал:

— Еще немного, и я бы их все выплюнул. — Он закурил.

— Ничего, Шуба. Трудное позади. Вы сами убедитесь, что мы не только так работаем. Наши действия всегда согласуются со временем и пространством. Кстати, какое у вас мнение о докторе Мэрере?

— Я весьма благодарен ему. — Кальман глубоко затянулся. — Я не очень-то верил, что вновь стану человеком.

Шликкен закурил сигарету.

— Видите ли, Шуба, я не делаю тайну даже из того, что, пока вы находились в госпитале, я основательным образом изучал вас. Я знаю, что после выздоровления вы изъявили добровольное желание вернуться на фронт.

— Совершенно справедливо, господин майор.

— Итак, я вас не принуждаю — ведь вы просили дать вам возможность доказать свою преданность и патриотические чувства. Я даю вам эту возможность. Мы берем вас на службу в гестапо внештатным сотрудником. Вы согласны на это, Шуба?