И вдруг он встретил Берту на одной из тихих, безлюдных улочек. Было уже около двенадцати. Солнце щедро лило на улицу свои ослепительные лучи, и в их дрожащем свете все вокруг словно трепетало в призрачном танце. Берта шла одна. В мареве солнечного дня казалось, будто она плывет по воздуху. Сердце Аугусто забилось. Он привык думать о Берте как о чем-то недосягаемом, нереальном, несбыточном, точно она была далекой, счастливой мечтой. Теперь он понял: что-то росло в его душе, незаметно и упорно, и девушка оставила в ней след, гораздо более глубокий, чем он думал.

Берта протянула Аугусто руку и очень непринужденно заговорила, обращаясь на «ты»:

— Привет! Вот это встреча! Как поживаешь? Аугусто вздрогнул, он почувствовал какое-то приятное смущение.

— Хорошо, спасибо.

— Что ты делаешь в Айербе?

— Я ведь ротный каптер и каждый день езжу сюда за продовольствием.

— Правда? А я не знала.

Они пошли рядом.

— Я уже слышала, какое несчастье постигло ваш батальон. Бедный Алдама! Славный был парень.

— Да, такие, как он, нечасто встречаются.

— Он очень хорошо к тебе относился.

— Я к нему тоже.

— Какая ужасная война! Верно? Кастро тоже был чудесным парнем. Мне даже не верится, что их уже нет.

Аугусто почувствовал себя неловко.

— Да, это верно.

— Вы сейчас на отдыхе в Пласенсии дель Монте?

— Да.

— Мой зять собирается навестить вас на днях. Как вы там живете? В этих деревнях такая скука.

— Я — хорошо. Главное — далеко от фронта, — улыбнулся Аугусто.

Берта посмотрела на него.

— Боишься?

— Да, немного.

Берта скорчила презрительную мину. Аугусто заметил это.

— Ты удивлена?

— Да как тебе сказать… Такой парень, как ты, должен иметь большую смелость, чтобы признаться в этом. Наверно, мои друзья преувеличивают. Большинство из них на фронте, и все как один говорят, что не знают, что такое страх.

Аугусто усмехнулся.

— Чему ты улыбаешься? — спросила она.

— Да так. А что думает по этому поводу твой зять? Берта с удивлением взглянула на Аугусто.

— А! Теперь понимаю… Он тоже смеялся. Не понимаю, почему вы смеетесь? По-моему, в этом нет ничего смешного.

— Кто не знает, что такое страх, не знает, что такое смелость.

— Неужели?

— Да.

— Что ты хочешь этим сказать? Что мои друзья — хвастуны?

— Ни в коем случае. В тылу я рассуждал так же. Но смелость как раз и состоит в том, чтобы побороть страх.

— И ты его, конечно, поборол, — съязвила Берта.

— Да нет… По правде говоря, не совсем, — улыбнулся Лугусто.

— Ты говоришь так, чтобы меня позлить?

— Нет, почему же! Я говорю то, что думаю.

— Ты первый, от кого я слышу подобные вещи.

— Просто ты привыкла к риторике речей и газет, к тыловому краснобайству. В тылу мы все сказочные герои. На фронте иначе. Там мы люди, самые обыкновенные люди. Одни совершают подвиги. Другие, такие, как мы, просто отбывают службу.

Берта пренебрежительно пожала плечами.

— Я вижу, ты разочарована, — сказал Аугусто. — Но не забывай: то, что мы находимся на передовой, видим все ужасы, страдаем и умираем — уже героизм. Тыловикам этого не понять. Вот и приходится придумывать всякие небылицы о том, что не испытываешь страха.

— Ты так думаешь? Не вижу в этом необходимости.

— А я уверен, что им никогда нас не понять и вряд ли они смогут нас простить.

— Почему ты так говоришь?

— Не знаю. Так мне кажется. Во всяком случае, я убежден, что им нет никакого дела до наших страданий.

Берта казалась раздосадованной, растерянной.

— Ты как-то странно рассуждаешь, — сказала она. Аугусто несколько минут шел молча, думая о своем.

— Очень может быть. Мне еще ни с кем не доводилось говорить об этом.

— Не сомневаюсь, что многому из того, что ты сказал, ты сам не веришь, — беззаботно улыбнулась Берта, давая понять, что не желает больше говорить на эту тему.

Аугусто понял ее и тоже улыбнулся.

— Вероятно, — сказался, — я еще под большим впечатлением последних боев.

— Вот видишь. Не вздумай отрицать, что и на фронте бывают приятные минуты. Друзья говорили мне… — Берта вдруг осеклась.

— Да, — ответил он, — это верно.

Аугусто подумал, что его откровенность встревожила Берту, что она не понимала — или не хотела понять, как, впрочем, и другие, — того, о чем он говорил. Аугусто не упрекал ее за это, потому что уже знал, что его страдания близки и понятны только тем, кто сам их пережил. Кроме того, он чувствовал, как, попав во власть ее женских чар, сам постепенно забывает об ужасах войны.