Джоселин глядела на несчастное существо, в страхе скорчившееся перед нею. Она только что отняла у девушки частицу ее красоты, унизила ее, а на самом деле разделила с ней свое унижение. Стыд за свое поведение обжег ее. Никогда раньше она не пользовалась властью, данной ей происхождением, не обижала тех, кто стоит ниже ее и не смеет ответить на оскорбление. Разве могла девушка что-либо возразить, если Роберт возжелал ее?

Джоселин сняла с пальца драгоценный перстень, недавно подаренный ей мужем. Это было первое настоящее украшение из тех, чем женщины гордятся и передают по наследству дочерям.

Она бросила перстень на смятые простыни.

— Это тебе в возмещение убытков за твои срезанные волосы.

Девушка тронула пальчиками перстень, потом поднесла его к глазам, которые в изумлении расширились так, что стали похожи на два голубых блюдца.

— Это мне? Я могу его взять?

— Да.

Джоселин поспешила к двери, чтобы не видеть больше девчонку, но на лестнице и в холле ее уже встречала толпа. Пробудившиеся слуги таращили на нее глаза, а Аймер доложил:

— Милорда нет в доме. Он только что ускакал с Джеффри.

Джоселин нашарила рукой спрятанное под одеждой от непогоды письмо короля Стефана.

— Найди милорда и вручи это ему. Оставляю тебе половину свиты. Я же возвращаюсь в Белавур. У меня много забот — надо готовиться к войне!

— Я не отпущу вас с такой маленькой охраной. Милорд снесет мне голову, если что-то случится с вами по дороге. Любой из рыцарей сможет доставить послание, я же обязан сопровождать вас.

Джоселин бросила на него такой взгляд, что тот сразу все понял. Нельзя давать Роберту ни малейшего повода для нелепой ревности. Он, Роберт де Ленгли, кругом виноват, но жена — чиста перед ним.

— Вы отдадите ему письмо лично в руки, Аймер! Ищите его или ждите здесь сколько угодно долго, пока он соизволит быть в бегах.

Она вышла во двор, благодарная Господу, что он наслал на землю Англии такую бурю. Вьюга охладила ее пылающие щеки, загасила пламень в глазах. Слезы смешались с тающим снегом на ресницах. Никто не увидит, что она плачет.

Грум держал под уздцы ее коня, Аймер подставил ей стремя.

— Может быть, вы задержитесь хоть ненадолго, миледи? Хозяин вот-вот вернется.

— Нет! — Ей было тяжело находиться среди людей, чувствовать, как их любопытствующие взгляды обшаривают ее. Лучше остаться наедине с вьюгой.

— Миледи, что передать от вас Роберту, кроме королевского послания?

— Ничего!

С опущенной головой Джоселин подъехала к стенам Белавура. Ночная скачка по морозу не остудила ее ярости. Она упорно отгоняла мысли о том, что милорд имеет право заводить столько любовниц в своих поместьях, сколько захочет.

Солнце, растопившее снега и согревавшее ее продрогшую свиту, не радовало ее.

— Миледи! Какой-то незнакомец встречает нас у моста, — предупредил ее оруженосец. — Прикажете отступить?

— Куда? Зачем? — спросила она рассеянно.

И пары минут не прошло, как их маленькую кавалькаду окружили солдаты с суровыми, незнакомыми ей лицами.

Но начальника их она узнала — вернее, коня, на котором он обычно выезжал.

— Нам нечего бояться, — обратилась она к своей свите. — Это мой брат Брайан.

— Что я могу ей сказать? А что может сказать мужчина, если он кругом не прав?

Роберт произнес это вслух, не заботясь о том, что его слышит едущий рядом Джеффри.

Они взбирались на холм, где чернели башни Белавура. Впервые Роберт возвращался домой с такой тяжестью на сердце.

— А что, Аймер все еще не в духе? — не удержался Роберт.

— Он не захотел говорить даже со мной, — кивнул Джеффри. — Я уверен, что позже он очнется и станет извиняться за свой неумеренный гнев.

Джеффри помолчал, а потом не без колебаний произнес, осторожно выбирая слова:

— Ваши люди, да будет вам известно, Роберт, любят вашу супругу. Между собой они прозвали ее Львицей.

Роберт неловко заерзал в седле и уставился на друга с изумлением.

— Как?

— Львицей. В знак особого уважения и восхищения ею.

Несмотря на все мрачные события прошедшего дня и дурное настроение, Роберт невольно рассмеялся.

— Это ей подходит. Клянусь Святой Мессой, очень подходит! Лишь бы она только поверила мне, когда я расскажу ей об этом.

Но он сомневался, что Джоселин поверит ему, что бы он ей ни сказал. Он глубоко ранил ее — и все из-за пустяка. Из-за нелепой ребяческой попытки что-то доказать самому себе. Причем женщина, которой он приказал лечь с ним в постель, даже не могла возбудить его, пока он не вообразил, что обнимает не ее, а Джоселин. Но самое худшее было то, что Генри Анжу вторгся в Англию, и у Роберта было слишком мало времени и возможностей, чтобы как-то загладить свою вину перед супругой.