— Давай со всеми помиримся, — предложил он. — Будем хорошими, будем, как все, перестанем будоражить Город. Наш брат Аппий в Луке — хочет помирить меня с Цезарем и Помпеем. Помпей поедет в третий день до апрельских Ид. [124] Впрочем, не он один. Многие отправляются поглазеть на это трехголовое чудовище, как прозвал триумвират Варрон. Говорят, всего поедет около двухсот сенаторов. Видишь, как все хотят мириться. И мы с тобой будем мирные-премирные. — Он взял ее за руку и принялся перебирать пальчики.

— Катулл отправился на Восток, — сказала она. — Кто будет писать мне стихи?

— Он вернется, и ты с ним помиришься.

— Мы стареем, Публий. — Она тяжело вздохнула и попыталась улыбнуться. Не получилось. — Ты тоже не мальчик. А все рвешься куда-то, все кричишь, как подросток, который только-только надел тогу и бегает на зеленое Марсово поле упражняться с мечом и копьем.

— Сказал же, не буду. Мир. Встречаемся у Цезаря. Цезарь всех помирит. Даже меня с Цицероном. Помпея со мной и Крассом. Вот увидишь. Мы будем ходить к Цицерону в гости. Я и ты. Будем хвалить ум Помпея, доблесть Красса, смелость Цицерона. И все вместе — добродетели Цезаря.

— Ты не болен, Публий? — Она засмеялась сквозь слезы и положила ладонь ему на лоб. — Мне кажется, у тебя жар.

— У меня всегда жар. Как у Александра Македонского.

— Все вы, мужчины, одинаковы. Только бы сравнить себя с Великим Александром.

— А с кем еще сравнивать? Ну, скажи, с кем?

— С Сократом.

— Я похож на Сократа? — Клодий провел пальцем по тонкому, с горбинкой, носу. — Похож на человека, который призывает не отвечать насилием на насилие? А?

— Публий, я, наверное, скоро умру, — сказала она, глядя куда-то мимо брата. — Мне сегодня Метелл приснился. Будто он пришел в спальню, хотел предаться со мной Венериным усладам — и не смог. Стал кричать. Страшно кричал. Совсем как при жизни. Я проснулась. А в спальне никого, я одна. На улице весна, погода чудная. Я вышла в перистиль. Сидела и плакала.

Она обняла его и принялась целовать куда более страстно, чем положено сестре целовать брата. Он ощутил приторный запах сирийских духов и запах пота, и еще едва уловимый, но явственный запах несчастья и утраты. Он осторожно высвободился из ее объятий.

— Давай, — сказал он, — будем только братом и сестрой.

Клодий зашел в пристройку к Целию Руфу. Тот собирался уходить: по случаю выигранного дела у Цицерона устраивалась пирушка, и Целий, разумеется, был зван.

— Я ненадолго, Красавчик Язон, — сообщил Клодий, садясь на скамью и окидывая взглядом таблин.

Комната была заставлена ларями, ларчиками, статуэтками, на скамье и ложе ворохом лежали пурпурные ткани, хранящие, впрочем, многочисленные пятна вина и воска. Целий Руф умел веселиться. Да и кто нынче в Риме не веселится? Никогда прежде в Городе не бывало столь многолюдных пирушек, начинавшихся так рано; никогда прежде дерзкие выходки не были так популярны. Всякое упоминание о суровости старины, о прежней доблести вызывало язвительный смех. Каждый сопливый наследничек знатного рода считал своим долгом выкинуть какую-нибудь дерзость, чтобы о нем денек или два поговорили на форуме.

— Слушай, в другой раз… — Целий нетерпеливо повернулся — рабыня поправляла складки тоги, но никак не могла уложить их так, чтобы понравилось хозяину.

— Сегодня! — проговорил Клодий упрямо и бросил на квартиранта взгляд исподлобья.

— Ну, хорошо! Только быстро.

— Продай мне своих рабов Грила и Посидония.

— Зачем тебе? Тем более… Посидоний. А… — Целий понимающе улыбнулся. — Наскучили красотки. Только учти, Грил для этого совершенно не пригоден.

— Не волнуйся, я найду для него работенку.

Целий нахмурился: было ясно, что Клодий затеял очередную авантюру, только не понять — какую. Но Целий не так глуп, как, видно, вообразил Клодий.

— Нет! Я своих рабов не продаю! — Целий Руф повернулся к Клодию спиной, давая понять, что разговор закончен.

— У меня твой вексель на четыре тысячи сестерциев. Просроченный. — Клодий помахал в воздухе клочком папируса. Вексель этот в качестве очередного подарка Клодию отдал Потид, не рассчитывая получить по нему ни асса.

— Орк! — выругался Целий Руф. — Послушай…

— Я отдаю тебе вексель, — перебил его Клодий. — А ты отдаешь мне рабов.

Четыре тысячи! Нет, эти двое не стоили столько. И все же… Зачем они Красавчику? Хочет выведать какие-то тайны Целия? Но Грил и Посидоний ни во что существенное не посвящены. Да, знают кое-какие амурные делишки господина. Да что в этом такого? Всем известно, что Целий Руф среди римских развратников может считаться олимпиоником, но даже Цицерон его за это не осуждает. Суд над Целием уже состоялся, оправдательный приговор вынесен, второй раз по тому же делу не обвинишь! Надо поговорить с этими двумя…