Рассказывали, что у Потида есть свои корабли, торговля вином, просторный дом, молоденькая жена, смугляночка из Вифинии. Начинал этот Потид в рабском сословии, ублажая господ в постели. Потому как в юности был красавчик, что твой Ганимед. Много чего рассказывали про Потида.

Полибий три раза грохнул кулаком в дверь. Потом еще раз постучал — потише, и привратник тут же впустил его и Зосима в атрий. Прочие остались дожидаться у дверей.

Возле мелкого бассейна в центре атрия — две мраморные скамьи с пестрыми подушками, а между ними — одноногий мраморный столик. На бронзовой подставке висели пять или шесть светильников. Было светло и дымно. И почти тепло, не то что в этой проклятой инсуле, где можно лишь тайком от привратника внести наверх жаровню с углями. Может, в самом деле, вернуться и жить при хозяине?

Зосим уселся на мраморную скамью. Мальчишка-раб, в чистой белой тунике, завитой и нарумяненный, принес две чаши с горячим разбавленным вином, подслащенным медом, и лепешку.

— Так что ж за дело такое? — спросил Зосим, разламывая хлеб пополам.

Полибий не ответил, он смотрел на мозаику на полу — волчица тащила раненую лань. Помнится, у хозяина была такая шутка: он вдруг изображал страшный гнев, кричал: «Откуда здесь кровь?» и указывал на мозаичные алые пятна, что тянулись за ланью. Рабы, подыгрывая хозяину, кидались губками вытирать кровь. Клодий всегда смеялся, если дело было при гостях, то — особенно громко.

— А помнишь… — начал Полибий и замолчал.

— Как мы кровь с тобой вытирали? — отозвался Зосим. — Конечно, помню.

— Нет, не то. Помнишь, как ты говорил мне: «Если свободу получу, то все дела прежние брошу и буду историю Республики писать. Сейчас, — говорил, — такое время, — что каждый день особенный. События по часам надо записывать, каждую фразу ловить». Говорил? — то ли с укоризной, то с насмешкой спросил Полибий.

— Говорил, — признался Зосим. — Что из того?

— Отчего тогда не пишешь?

Зосим покачал головой:

— Так ведь, когда ты раб, мнишь, что свободу получишь и станешь большим человеком. Я ночами, бывало, не спал, все мечтал, как заживу свободным.

— Как же, помню, — еще больше скривился Полибий. — Все бормотал какую-то чепуху, мне спать не давал, пока мы с тобой из Киликии домой плыли.

Зосим вскочил, зашагал по атрию. Восковые маски знаменитых Клавдиев, казалось, наблюдали за ним с любопытством.

— Все не так получилось! Не так! — выкрикнул Зосим почти с отчаянием.

— Почему? — Полибий наивно округлил глаза.

— Не так… — повторил Зосим упавшим голосом. — Деньги нужны. Сестерции, ассы. За комнатку заплатить. Ну и…

— И золотые, — поддакнул ехидно Полибий и самодовольно хихикнул.

Зосим устало махнул рукой. Золотые? Ну да, золотом все нынче в Риме бредят. Из провинций деньги в Рим привозят в огромных ивовых корзинах. Но только много ли золотых видал Зосим? Чужих — да. И немало. Патрон ему доверял. А своих? Был один-единственный, подаренный Клодием и истраченный на пергамент. Зосим почему-то решил, что должен писать свою историю на дорогом пергаменте, а не на хрупком папирусе. Он помнил тот первый день наутро после получения свободы. Как, приняв от патрона в подарок десять сестерциев, бегал он по Риму, прижимая шапку вольноотпущенника к груди, в поисках жилья для свободного человека. Ветерок холодил только что обритую голову, и, может быть, оттого казалось Зосиму, что сам он с этого дня другой, и Город должен стать другим, и все должны стать другими. И вот-вот начнется какое-то совершенно невозможное, счастливое житье. Немедленно, сейчас!

Но не началось.

Дверь в атрий отворилась, вошел Клодий в тщательно уложенной тоге, как и положено патрону являться на утренний прием клиентов. Цирюльник только что выбрил его — на щеке алел свежий порез.

Клодий швырнул Зосиму весьма увесистый кошель. Ну вот, опять в руках чужое золото.

— Держи, здесь сотня золотых. Наймешь самых отчаянных парней, готовых на любое дело. К примеру… — Клодий помолчал. — К примеру, готовых прогнать судей с форума во время судебного заседания.

У Зосима, привыкшего, кажется, ко всему, сам собой открылся рот.

— Что случилось? — с трудом выдавил он.

— Меня будут судить.

— За подкуп на выборах?

— За кощунство на таинствах Доброй богини. — Патриций саркастически хмыкнул: — Жизненно важный вопрос: совершил ли кощунство Публий Клодий, когда в женских тряпках явился на празднества Доброй богини, или нет?

— Может быть, сенат замнет это дело?

— Как же! Лично был в сенате, каждому кидался в ноги, — Клодий говорил об этом как о чем-то очень забавном. — Но сенаторы в ужасе и со дня на день ожидают дождя из раскаленных камней. Все беды оттого, что возросло нечестие, — бормочут оптиматы. Поскольку дела в Риме идут фекально, то пора заняться лечением нравов. И начать надо с меня. Я виноват во всем! Впрочем, причина такого выбора ясна: не уважаю сенат, зато популярен в комициях. [62] Потому оптиматы и жаждут моей крови.

— Тебя точно осудят. Зарежут свинцовым мечом, — вздохнул Зосим.

— Не так все страшно. Алиби уже придумал: скажу, что был в это время в Интерамне, в своем поместье. Кавсиний Схола обещал на суде подтвердить.

— Цицерон не выдаст? Ты был у него в тот день.

— Тут бояться нечего, — уверенно заявил Клодий. — Разумеется, в сенате он громче всех трубит о справедливости. Но даже Марк Туллий не может забыть, что я спас ему жизнь. Теперь его очередь мне помочь.

— Надо судей подкупить, — как некое откровение предложил Полибий. — Побольше им денег раздать.