Шрифт:
— Тише! — в ужасе пискнула служанка. — Таинства давно начались. В перистиле уже соорудили шалаши из виноградных листьев. Вот-вот начнутся жертвоприношения за римский народ.
— Очень интересно.
— Там же весталки, — в ужасе прошептала служанка, чувствуя, что с гостьей ей не сладить. — С ними лучше не встречаться, а то…
— Я — женщина… — со смехом отвечала кифаристка.
— Тише, Клодий! — взмолилась Абра.
Дерзкий патриций, не обращая внимания на ее испуганный шепот, отдернул кожаную занавеску и шагнул в таблин. Здесь не было светильников. Но сквозь решетку на двери можно было заметить отблески оранжевого — в перистиле, куда выходила дверь, горели факелы.
Дом полнился звуками — звучала музыка, слышались голоса. И повсюду шаги — легкие, женские. Аромат благовоний, то усиливаясь, то ослабевая, проникал сквозь решетку двери. Абра поневоле последовала за Клодием. Ее маленькие ножки, обутые в сандалии из мягкой кожи, неслышно ступали по мозаичному полу. Мужчины покинули дом еще утром, и до окончания таинств Доброй богини вход им сюда был строжайше запрещен. Даже мальчикам, даже рабам.
— Подержи-ка! — Клодий сунул в руки Абре кифару.
Одна струна лопнула, издав протяжный звук. Служанка испуганно ахнула, а Клодий рассмеялся.
И приоткрыл дверь во внутренний садик.
Из таблина видны были колоннада перистиля, мраморная статуя нимфы и расставленные рядами жаровни. Над красными углями вились фиолетовые струйки дыма. Отсветы огней плясали на колоннах. Плеснула вода в бассейне, зазвенели кимвалы, а следом раздался протяжный звук, от которого дрожь пробежала по телу, — скрежет, вой и перезвон одновременно. Послышались голоса, поющие какой-то гимн — протяжно и в то же время торжественно. Две женщины: одна уже немолодая, другая — лет двадцати, — бросали в жаровни шарики фимиама. Запах курящихся благовоний сделался почти приторным. Из-за угла, огибая перистиль, появилась женщина с глиняным сосудом в руках. Ее белые одежды развевались, выбеленные мелом лицо и руки сливались с тканью.
— Очистительный огонь! — выкрикнула смотрительница огня. — Коснись очистительного огня.
Жаровни, поставленные слишком близко друг к другу, вспыхнули, грозя подпалить развевающиеся ткани.
Весталка?
Клодий шагнул в перистиль. Сзади чуть слышно ахнула Абра. Пальцы ее пытались схватить дерзкого за гиматий, но соскользнули.
Клодия заметили.
— Ты опаздываешь, — строго заметила матрона, смотрительница огня, и подала лжекифаристке чашу с каким-то напитком.
Старинная глиняная чаша была полна до краев. Темная, почти черная жидкость.
«Не вино, — подумал Клодий, — похоже больше на кровь. Отравленная кровь…»
Но пахло не кровью — жидкость источала пряный травяной запах.
— Пей! — отрывисто приказала матрона.
Он сделал глоток. Один, потом второй. Ничего не произошло. Жидкость была горьковатой и терпкой и казалась жирноватой. Она обволакивала губы и нёбо. Каждый глоток был труден.
Молоденькая служанка ухватила Клодия за руку и повела с торжественным и важным видом. Звук кимвалов сделался громче, прерывая заунывную и простую, как вой ветра, мелодию флейт. Клодий почувствовал, что дрожит. Ему показалось, что он подступает к какому-то важному барьеру, границе, Термину, [58] переступит и…
58
Термин — бог, олицетворяющий священность границы.
Странное чувство восторга его охватило. Ему мнилось — он господин Рима, покоривший даже римских богов. Женщины делали ему какие-то знаки — и он понимал их смысл. Кровь билась в висках, и возбуждение — чисто физическое, плотское — охватывало его все сильнее. Каждую женщину он готов был обнять, каждую — оплодотворить. Уже не бассейн, а целое озеро было перед ним, и в центре — шалаш из виноградных листьев.
Навстречу ему шла Помпея — прекрасная, дерзкая, с бесстыдной улыбкой на полных губах. Она взяла его за руку и провела по узкому мостку, раздвинула полог из виноградных листьев.
— Помпея, прекрасная Помпея, — пробормотал он заплетающимся языком. — Ты позвала, я не смог устоять.
— Ты рискнул? Ради меня? Неужели?
Он обнял ее почти грубо, поцеловал в шею. От нее пахло сирийскими благовониями. В темноте и тесноте шалаша вдруг сделалось жарко и душно. Мир волновался и плыл куда-то. Тело Помпеи обжигало.
— Раз больше негде встретиться, только здесь, — я пришел сюда. Меня ничто не остановит. И никто.
— Старуха Аврелия следит за каждым моим шагом. А мы здесь… — Она самодовольно хихикнула.
— Что вы прячете от мужчин, скажи?
— Нет, я не могу.
— Богиня незримо присутствует здесь и сейчас, так ведь? В каждой женщине…
«Я буду в эту ночь обладать богиней. Отныне она будет помогать мне в любом начинании!..» — закончил он про себя и жадно впился в губы Помпеи. Верил ли он в то, что говорил? Еще полчаса назад — нет. Рука скользнула по бедру, задирая платье. На Помпее не было набедренной повязки. Он коснулся пальцами Венериного холмика, женщина застонала. Виноградные листья шуршали при каждом их движении.