Удар Джеймисона оказался настолько мощным, что морщинистая кожа старика словно развернулась мелкими лоскутками.

– Ты, сукин сын! Где Мелисса?

Драммонд дотронулся пальцами до глубокой кровавой раны, потом отнял их и с интересом разглядывал, изобразив улыбку.

– Кто?

Джеймисон ударил Драммонда по лицу еще раз, не понимая, что делает, пока сам не увидел.

– Где она?

Драммонд попытался встать, чтобы продемонстрировать то ли властный характер, то ли свою неустрашимость, но на Джеймисона это не произвело впечатления. Он развернул кисть правой руки в форме латинской буквы «V» и с силой прижал ее к шее Драммонда. Потом поднял Драммонда с кресла и пригвоздил его к стене. Со стены упала картина и закачалась горка с фарфором. Джеймисон продолжал с силой прижимать старика и так сжал его шею, что пальцы достали стены.

– Где Мелисса?

Подвешенный к стене Драммонд оставался спокоен. Его шея, натянувшаяся под рукой Джеймисона, время от времени издавала какие-то пискливые звуки, словно весь этот разговор надоел ему до чертиков. Джеймисон слегка ослабил хватку и, прежде чем ноги старика достигли пола, смотрел, как высоко он его поднял.

Драммонд сглотнул.

– Пошел ты к чертовой матери, Джеймисон. И Мелисса Корли пусть убирается туда же.

Джеймисон снова надавил на шею и вертел ее до тех пор, пока череп не начал качаться вперед и назад.

– Скажи, где она. Я готов обменять твою жизнь на ее. Таковы условия сделки, и они скрепляются тем, что лежит на столе. Время пошло. Решай.

Он свалил Драммонда на пол и смотрел, как тот валяется у кресла.

– Насчет меня не сомневайся, Джеймисон. Хочешь убить, убивай. Но имей в виду, что, уничтожив меня, ты уничтожаешь мою работу.

– Хорошо.

– О? Ты так думаешь? Ты считаешь, что мы должны вернуться к тому состоянию, которое было когда-то?

– Я ненавижу то, что ты делаешь!

– Тогда кто защитит Америку, если не я? Американский народ? Неужели ты серьезно думаешь, что люди, которые не читают газет, не ходят голосовать и которым на все наплевать, способны адекватно решить, каким путем должна идти страна во внешней и внутренней политике? Послушай меня, Джеймисон, им это неинтересно. А если было бы интересно, они не знали бы, что нужно делать.

Джеймисон подошел к окну и посмотрел, нет ли на улице полицейских, не выпуская Драммонда из поля зрения более чем на две секунды.

– Итак, думать за них будешь ты?

– Кто-то должен. Они заслуживают того, чтобы кто-то защитил их и их собственность. Кто-то, кому глубоко безразлично, как и почему.

– Вы знаете, мистер Джеймисон, американцы только притворяются, что их волнует, законно это или незаконно. По правде говоря, все, что их интересует – это безопасность – их лично, их семей, их состояния.

– Думаю, вы ошибаетесь. Вы преступник, а им не хочется, чтобы их правительством руководили преступники.

– Я революционер, мистер Джеймисон. Все революционеры начинают как преступники. Это составная часть определения феномена. Вспомните нашу историю, Вашингтона, Джефферсона, Адамса. Разве они не были преступниками в большинстве случаев? И уж само собой разумеется, с точки зрения англичан.

Джеймисон нагнулся и поднял Драммонда с пола. Шов на боку у него при этом разорвался, и по ноге опять потекла кровь.

– Я не собираюсь обсуждать с тобой вопросы истории. Вставай. Ты идешь со мной.

– Послушай, Джеймисон, ты смышленый человек. Неужели тебе не надоело слушать, как любое политическое решение и любой закон в этой стране становятся предметом споров и используются двумя палатами и президентом в качестве инструментов достижения собственных целей?

Джеймисон толкнул его в сторону кухни, но ноги Драммонда отказывались отрываться от пола.

– Неужели ты не устал от подобного тупикового состояния? Ну конечно, устал. И почему? Потому что американцы – люди действия. Им ненавистно то, что их правительство превратилось в организм, умирающий из-за идиотской политической показухи.

Джеймисон еще раз толкнул его в спину. На этот раз Драммонд сдвинулся с места. Джеймисон поднял с кухонного пола свою спортивную сумку, вынул из нее моток проволоки и связал Драммонду руки.

– Мы многое уже сделали, старина. Ты не спаситель, как тебе кажется. Ты так не думаешь сейчас. Но подожди, смирительные рубашки, надетые конгрессом и президентом друг на друга, не позволят Америке принять решительные меры в случае крайней необходимости общенационального масштаба. Черт побери, это уже случилось. Все пребывают в страхе и не способны к действиям в условиях кризиса. Как страна мы очень, очень уязвимы. Это ужасно. Если бы моя организация не существовала и не действовала в высших интересах Америки, наши враги уже дестабилизировали бы обстановку в стране. И остановить их больше не может никто.