— Что за тон, Рикардо? — в свою очередь спросила Диана, садясь напротив него в кресло и медленно стягивая перчатки.

— Прости, вырвалось.

— Я так и думала — сказала она, бросая перед ним одну перчатку и хладнокровно снимая другую.

— Что нового в Неаполе? — спросила она как бы невзначай, но при этом не отрывая взгляда от своих пальцев, медленно снимающих перчатку.

— Практически ничего — сказал он, слегка заикаясь.

— Моя прибыль уменьшилась в последнее время. Немного, но все же…

Вторая перчатка очутилась возле первой.

— Я все объясню…

— Не нужно. Я слышала, ты завел новых друзей, Рикардо. Они совсем мне не нравятся, даже не знаю как их назвать, чтобы по приличнее…

Он никак не мог понять, к чему она клонит, а она тем временем начала поигрывать охотничьим ножом, невзначай оказавшимся у нее в руках. Она до сих пор не смотрела не него.

— Что ты можешь сказать мне об Энтони Олбрайте, Рикардо?

— Он… Я доставил его одному человеку. Ты же знаешь, что я и раньше этим занимался, не знаю, почему тебя это так заинтересовало. Разве что он был нужен тебе? Господи, прости, я не знал, но…

— Он мой муж Рикардо.

У него засосало под ложечкой, когда до него дошла вся суть сказанного.

— Мадонна, я не знал, но…

Лезвие мелькнуло в воздухе и вонзилось в стол меж расставленных в стороны пальцев. Рико судорожно сглотнул, хотя и пытался все это время держать себя в руках. С Дианой никогда не знаешь, чего ждать, тем более, что ее лицо не выражает никаких эмоций.

— Какие могут быть НО, Рикардо?

Все. Это конец. Больше ему не на что рассчитывать, думал про себя Рико. Отдать ее мужа в руки… Это последнее, что он хотел бы сделать.

— Я не знал… Но я знаю, где его держат.

Успел он поспешно добавить.

Диана молчала.

Он ожидал, надеясь на то, во что уже не должен был бы верить — в ее доброту.

— Но знаешь, что хуже всего? — она не дела ему возможности ответить, она вообще его игнорировала. — Хуже всего то, что именно из-за тебя и твоей оплошности мне пришлось прервать свой отдых в Испании. — она помолчала. — Помнишь, как-то я сказала тебе: не кусай руку, которая тебя кормит?

— Д-да. — Хотя он понятия не имел, когда она ему такое говорила.

Диана покачала головой.

— Ты укусил уже дважды.

Она молчала, вытаскивая лезвие из стола и снова играя ножом.

— Ты вернешь все, что одолжил у меня.

— Конечно.

Он отвечал поспешно, дабы не злить ее больше.

— Но, дорогой мой, у тебя есть ровно неделя, чтобы вернуть все, конечно же прибавив к той сумме еще пятьдесят процентов «одолженного». Думаю мне не стоит говорить, что будет, если ты этого не сделаешь?

— Нет. — Его голос звучал отрешенно.

— Bueno.

Диана подошла к двери.

— Не кусай руку, которая тебя кормит.

— A rivederci, Diana.

Она устало улыбнулась и покачала головой.

— Addio, Riko.

Прощай… Это слово еще долго стояло у него в ушах, потому что теперь он мог применить его и в своем словарном запасе. Прощай мир живых…

Четыре с половиной месяца он скитается из города в город, из страны в страну. Четыре с половиной месяца он пытался забыть, заменить, но так и не смог. Он хотел быть со своей женой. Хотел видеть ее ежесекундно. Даже те роковые две недели, когда из-за недомолвок и недопонимания начал рушиться их брак, он чувствовал себя лучше — тогда он хотя бы видел ее.

А сейчас он балансировал на грани жизни и смерти. Господи, уж лучше бы ему умереть. То, что с ним вытворяют во время пыток, невозможно вынести и он не мог понять, как до сих пор остался жив.

…Прибыв в Италию, он думал начать свой бизнес в этой довольно богатой и стабильной державе. Думал, надеялся, забыться в работе. Но едва он начал, как однажды ночью к нему заявились посетители. Тогда их было только двое, потому он смог с ними справиться. Решив, что это обычные грабители, он оставил этот инцидент без внимания, предоставив свободу действий полиции.

Но спустя несколько дней, на улице, к нему подъехал экипаж, и на этот раз на него были направлены три пистолета. Едва он сел в карету, как получил чувствительный удар по голове, потеряв сознание.

Очнувшись, он увидел вокруг себя незнакомых людей, которые говорили ему такое, во что и поверь было невозможно…

— С пробуждением, мистер Олбрайт.

Ломаный, но тем не менее понятный английский донесся до его слуха. Перед глазами все еще стоял туман, а голова пульсировала тупой болью.