Подхватив с земли пакет, пошел прочь от горящего лагеря и от все еще стоящего по стойке смирно, строя.

Через речку, через лес…

– Стой, где стоишь! – Из кустов на меня вылетел золотой всадник, ткнул копьем, попал в пакет и дико заржал, когда во все стороны полетели говяжьи обрезки и зеленые яблоки. – Куда шлянешься, мразь?!

– Где вас нет, подонки… - Я сделал шаг навстречу всаднику и резко махнул рукой перед мордой коня, пугая ни в чем не повинную животину.

– Отстутпник! – Золотой капитан замахнулся на меня своим белоснежным копьем, но…

Сам улетел из седла, когда выросший словно из-под земли старикашка перехватил его за ногу и дернул вверх.

– Ты почто гон… Говнюков провоцируешь? – Дед недовольно посмотрел на меня. – Э-э-э-э-э, да ты блаженный никак?! Ну, пошли, пошли, пошли, я тебя подлечу…

Схватив меня за руку, дед воровато оглянулся и трижды постучал по дереву, которой распахнулось хорошо мне знакомыми створками стародавнего лифта.

Шаг и дверь закрылись, лампы над головой слегка поутухли, а затем разгорелись вновь, с тем, чтобы стать тьмой в крови моей…

– Сдохнет он, Карл Эдуардович, ей-ей сдохнет!

– А ты ему «Виторальчик» вколи и он не сдохнет!

– «Виторальчика» у нас, Карл Эдуардович, всего 11 ампул осталось и когда подопрет, вам первому он понадобится!

– Не надо ничего мне колоть… - Я попытался сесть на койке с белоснежными простынями. – Поспать дайте и я дальше пойду…

– Коли, тебе говорю! – Карл Эдуардович прижал меня своей, неожиданно тяжелой тушей к кровати. – Живо!

Я бы может и сопротивлялся, да вот только сил на это не было совсем!

Мир квасился и куксился, крысился и плевался прокисшим пивом, от одного запаха которого сердце падало в пятки, ведь именно такое пойло лакали бравые воители божие, что смывали грехи и кровь у одних и тех же колодцев, а потом удивлялись, чего это дрищют дальше, чем видят.

Изредка мир уходил в ночь и тогда я спокойно засыпал, радуясь чистым простыням, теплу и отсутствию запахов.

А потом вновь приходил день…

И все становилось еще хуже.

Мне хотелось рвать и метать и я так и делал.

Днем мои враги умирали и даже не пытались прийти ночью, чтобы отвоевать свое…

Сны о крови, сны для крови…

Реальность о крови, для крови…

Я то метался по постели, то замирал, любуясь синим небом в которое больше не поднимаются чадные хвосты ведьминских костров.

То сминал хрупкие заграждения из серебряных и золотых големов, чтобы скатать из них огромные шары, которые гонялись за божественными рыцарями-капитанами, плюща их в тонкие блины.

Я нырял в заброшенные шахты, на руках вытаскивая старые, покрытые плесенью муравьиными яйцами, боеголовки, которые уезжали на старых, скрипящих телегах, а затем возвращались, чтобы улететь за горизонт на сильных крыльях вличественных орлов.

Я выжигал религию и нещадно порол любого, кто считал, что молитва вылечит быстрее, чем удар ремнем по ленивой жопе.

Я видел, как откатывались божьи воинства, в ужасе сбегая к последним порталам, от которых разило радиацией.

Я слышал, как там, за порталами, проклинали меня, поминали мое имя, пугали мной, а я все добавлял и добавлял оставшихся боеголовок, мечтая взорвать ту планету ко всем чертям, сгноить ее в радиационной блевотине, сжарить в напалмовом взрыве.

Я засыпал, и в снах искал проклятые порталы.

Просыпался, находил их и отправлял туда орлов, посылал на смерть тех, кто пережил смерть близких.

Я начал слышать безумный смех Одина за своей спиной и тихое побренькивание молний Зевса.

Я выжигал чужой мир, пришедший поработить меня, сперва в своей душе, потом в своих снах, а потом и наяву.

Я убивал бога и наслаждался каждым его вскриком.