Прямо передо мной виднелась первая группа кустов дрока. Именно это мы и приехали посмотреть, сказал мне друг. Каждую субботу и воскресенье после обеда с тех пор, как балты впервые появились в нашем районе, дроки на склоне холма, по словам мальчика с улицы Магдален, были полны тех, кого он называл «трахальщиками». Балты были без ума от секса. Их держали в лагерях с конца войны, а теперь они увозили молодых женщин нашего района в кусты дрока над прудами Муни и трахали их в своё удовольствие.

Зимой 1951 года я знал, что мужчины и женщины приспосабливаются друг к другу примерно так же, как собаки или коровы. Я знал, какая часть моего тела должна вписаться в женское, и знал, какую форму должна принять эта часть, прежде чем она сможет вписаться. Но хотя я иногда и заглядывал пристально между ног девочки, я никогда не прикасался к тому, что там видел. Я никогда не думал, что эта женская часть имеет какую-либо иную форму, кроме той, которую я видел. Я представлял себе эту часть как трещину, узкое отверстие, не шире щели в копилке. Плоть вокруг отверстия представлялась мне безволосой, белой и твёрдой, как тыльная сторона ладони. Во время приспосабливания мужского и женского, я думал, что мужское с большим усилием вдавливается в женское, пока наконец самый кончик мужского не застревает в решающий момент между двумя неподатливыми дверцами женского.

Всё это, подумал я, — естественная параллель с поцелуем. Я видел, как целуются персонажи в нескольких фильмах, но не наблюдал за ними пристально. В двенадцать лет, да и почти десять лет спустя, я считал, что поцелуй — это сжатие сомкнутых губ.

В районе между прудами Муни и Мерри в 1951 году я представлял себе, как целую девушку с Бендиго-стрит, когда нам было, наверное, лет пятнадцать, женюсь на ней, когда нам было двадцать один, и потом прижимаюсь друг к другу каждый месяц. В тот год, когда я предвидел эти события, я иногда сжимал большой палец и…

Сложил основание указательного пальца, образовав нечто вроде женской части; затем я надавил своим разбухшим мальчишеским членом на узкое отверстие. Я надавливал, пока не устал и не разозлился, но щель так и не увеличилась.

Когда прибалты трахали женщин нашего района, мужчины из Европы надевали на себя чехлы из золотистой резины.

Мой друг, мальчик с улицы Магдалины, однажды решил научить меня всему, что мне было нужно знать о мужчинах и женщинах. Многое из того, что он мне рассказывал, было для меня новым, но я был поражён, услышав о жёлтой резине. Я тоже был в замешательстве, да и сам мальчик, который меня учил, порой был туманен. Я полагал, что балтийские мужчины надевали резину на себя не только из страха сделать молодых женщин нашего района беременными, но и из бравады. Я также полагал, что резина причиняла бы молодым женщинам хотя бы лёгкую боль. И я полагал, что никто в нашем районе до прихода балтов не носил резину: балтийцы, думал я, привезли свои чехлы из золотой резины, как и свои странно окрашенные табачные банки и невидимые европейские микробы, со своей серой родины.

Мне хотелось узнать всё самое худшее, что я мог узнать о балтийцах, с их головами в форме футбольных мячей и зловещими голубыми глазами. Мне хотелось увидеть их в золотых доспехах.

В тот год, когда мне было двенадцать, по субботам после обеда мне разрешали ходить со знакомыми мальчишками в кинотеатр «Тасма» на Белл-стрит. Зрителями были в основном дети, но у некоторых старших мальчиков на коленях сидели подружки. Услышав, как балтские мужчины проводят субботние вечера, я не хотел сидеть среди орущих детей в «Тасме». Я сказал парню с Магдален-стрит, что проведу с ним следующий субботний вечер, высматривая дроздиков в зарослях дрока над прудами Муни.

Однажды днем, когда моя мама думала, что я смотрю «Вызов занавеса» в В Кактус-Крик я пошёл к парню на Магдален-стрит. Он заметил, что погода не совсем для шеггеров. С запада наползало слишком много серых туч, грозя пролиться дождём. Но меня не отговоришь.

На вершине холма мальчик рассказал мне, что иногда с криками и воем бежал вниз по зарослям дрока. Когда он это делал, по словам мальчика, из-за каждого куста выскакивал балт, обхватив себя штанами.

Прибалты спрыгивали с девушек, с которыми трахались; они, пошатываясь, вставали на ноги, чтобы узнать, что за ужасный шум. Но сегодня, сказал мне парень, мы будем ходить тихо и, возможно, подкрадемся к некоторым из них.

Мы с мальчиком обнаружили следы того, что на склоне холма недавно были люди –

сломанный кусок расчески и скомканный носовой платок в укромном местечке среди кустов высотой по пояс – но мы не увидели никаких лохматых волос. Однако, когда мы добрались до ручья на дне долины, мальчик указал мне за спину, и я увидел высоко на холме голову и плечи человека, оглядывающегося по сторонам.

Мужчина был слишком далеко, чтобы я мог с уверенностью сказать, что он балт, но он продолжал оглядываться по сторонам, словно был здесь как дома. Мне показалось, я узнал момент, когда он заметил двух мальчиков, смотревших на него с ручья, и я удивился, что он не упал в тот момент, а продолжал смотреть так, словно мы, двое мальчиков, были незваными гостями.

Я пытался представить себе нижнюю часть тела мужчины, а также жёлтую часть, направленную вверх в тени кустов дрока. Я ждал, что рядом с мужчиной появятся голова и плечи молодой женщины – возможно, той, которую я каждый день встречал на улицах своего района. Но, как сказал мне мальчик, женщины были осторожнее балтийцев; они всегда прятались.

Когда мы с мальчиком отвернулись, я подумал, не был ли этот мужчина балтом. Мне показалось, что это был человек, у которого балты украли девушку, и который пришёл мучиться, оглядывая склон холма, где какой-то балтийский мерзавец орудовал над молодой женщиной своей варварской жёлтой резиной.