И шли они так довольно долго, и шли прямо в лес за последними заброшенными домами, на северо-запад куда-то. И не встретился им никто, да и немудрено, и не разговаривали они между собой, Санычу и так было все предельно ясно, а вот он, Слава, всё ещё не мог побороть своё ужасное стеснение.

А потом, когда прошли они в таком темпе километра три, то попалась им среди мелких ёлок и болот полуразрушенная, чёрная землянка, и хорошо, что попалась, а то ведь думал Слава, что притопит бригадир тело в каком-нибудь из многочисленных притоков или рукавов Тунгуски, сунет под лёд и все дела, насовав для верности мертвецу за пазуху камней, кто его там искать будет.

Но нет, посопел Саныч у землянки в раздумьях, да и устроил аккуратно покойника на сохранившихся нарах, заложив потом, для верности, сверху всю эту красоту сохранившимися брёвнами, даже из стен несколько выворотил, медведь, а не человек. Хорошо получилось, надёжно и плотно, дерево к дереву, без щелей и зазоров, мышка, может, и пролезет, а вот всё остальное — уже нет.

На обратном же пути, когда Слава всё же полез к Санычу с расспросами, то бригадир неласково предложил ему заткнуться и потерпеть до дома, чтоб он сгорел, мол, пока идут, он, Саныч, чего-нибудь и надумает. И шли они, кстати, на том обратном пути ужасно медленно, но Слава никого не торопил и сам не торопился.

А когда пришли, то вытащил Саныч из кармана телефон, скривился, ведь связи-то не было, и предложил Славе дуть на конечную и ехать домой, потому что он, Саныч, будет лезть на крышу и звонить ментам. И да, он хорошо подумал, но выхода другого не видит, а семья не пропадёт, в крайнем случае, подпишет Саныч контракт, тем более что есть у него там друзья. По спорту друзья, и в полиции, и в другом месте тоже.

Слава ответил ему тогда, что менты — не дети, и что они враз раскопают, что они тут вдвоём были, ведь видели их вместе, и что лучше никого не путать, раз такое дело, раз решил бригадир сдаваться, а то хуже будет. А ещё надо бы, причём обязательно, притащить того дурака обратно, во-первых, не по-християнски это, во-вторых, пожалей дознавателей, Саныч, ну нафига такой толпе народу, и нам с ними, таскаться туда-сюда? По лесу, по болотам да по кочкам? И ведь несколько раз придётся, Саныч, ты уж не сомневайся! И с каждым разом будет нам всё хуже и хуже!

Подумал тогда бригадир, но опустил телефон и согласился, мол, действительно, не по-людски как-то вышло, дурь напала, не иначе. И пошли они обратно, но вот на обратном пути началась чертовщина какая-то.

Хоть весна и набрала уже сил, хоть и был снег в лесу подтаявший да жёсткий, и проглядывали сквозь него огромные сухие проплешины, но следы всё же было видно, и видно отчётливо, да и помнил Слава, в какую именно сторону они шли, хорошо помнил. Но сейчас, на новом пути, лес этот выглядел каким-то другим, более чёрным и неприветливым, что ли, и затихло всё в нём, как перед грозой, ни звука же не было, и воздух стал каким-то спёртым, как в затхлом, сыром погребе.

И чуть не заплутали они в тот раз, ей-богу, едва не заблудились же они с Санычем в этих трёх кривых ёлках, и постоянно им нужно было искать направление, и кончилось это только тогда, когда он, Слава, вспомнив бабкины заветы, не обложил заливистым и злобным, трехэтажным матом неизвестно кого в этом чахлом лесу, пригрозив в конце речи начать жечь сухую хвою и лапник под ёлками, и пусть оно всё тут сгорит к чёртовой матери, раз такое дело!

Хорошая у него тогда речь вышла, забористая, ведь вложил в неё Слава все свои чувства, всё пережитое за день, отвёл душу, всю злобу свою, всё раздражение выплеснул, и, вот что самое странное, подействовала она, речь эта!

И прояснилось у них в голове и в глазах одновременно, как будто умылись они живой водой, и вернулись звуки, и повеяло свежим ветерком, и стал виден путь и вообще местность начала узнаваться.

Но, когда они подошли к землянке и стали разбирать брёвна, так вот там, Даня, никого не оказалось. Саныч не поверил сначала своим глазам и выкинул вообще всё из ямы, и начал искать под нарами, и ломать пол, и разнёс он всю эту землянку до основания, но никого и ничего, как будто и не сюда они покойничка укладывали.

Ожил на глазах Саныч, посветлел, и переглянулись они, и стали искать следы на снегу, и стали ходить кругами вокруг землянки, но снова, Даня, снова никого и ничего!

Ни следов сторожа этого придурошного, чтоб он сдох, скотина такая, ни звериных, ведь согласились они, что мог покойника медведь утащить, мог, но не мог он, Даня, сложить обратно брёвна так, как это сделал Саныч! Не мог, да и не было на брёвнах следов от когтей, а ведь медведь — он же не церемонится! Он же, медведь, всё в щепки разносит!

И снег, Даня, снег вокруг, а ведь он, Слава, хорошие круги там нарезал, и по двадцать, и по тридцать, и по пятьдесят, и по сто шагов в диаметре, на совесть ходил, так вот, снег выглядел чистым, непотревоженным, и не было на нём ничьих следов, ничьих, кроме его и Саныча!

Накинул тогда Слава бригадиру такую очевидную тему, мол, полежал покойник в холодке, стало ему лучше, очнулся он, да и выполз в какую-нибудь щель, сумел протиснуться, глиста же в человеческом обличье, а не мужик, и ушёл в страхе так, чтобы им на глаза не попасться, прыгая от сухого места к сухому и заметая следы.