Не, если хочешь, то живи просто так, разрешил ему Саныч, мы иногда приезжать будем и всё, с инспекцией да порыбачить, а так этот дом ему, Санычу, нафиг не нужен, ведь у него и своя дача есть, любимая, двадцать лет он в неё вкладывался, картинка, а не дача, и, самое главное, пешком от квартиры и до неё сорок минут, не больше.

А этот же замок на болотах и не продать никому, точнее, продать-то можно, местные ухари его на кирпичи мигом разберут, но жалко, ведь цены настоящей не дадут, копейки же предлагают, а за те копейки пусть он тут и дальше стоит. Мало ли, как жизнь повернётся, может, и пригодится.

Но мужичок скривился, не понял он великодушия Саныча, и начал потихоньку растаскивать дорогие мебеля и бытовую технику на пропой, а во хмелю кричал, умываясь пьяными слезами, что, де, по справедливости, этот дом должен был ему отойти, а раз не отошёл, раз царит в мире неправда с многочисленными пороками, бороться с которыми нет у него сил, то пропади оно всё пропадом!

Концерты эти свои он устраивал на конечной остановке автобуса, среди многочисленной публики, там же, где и мебеля продавал, и дошло это до Саныча, не сразу, но дошло.

Председатель местный такое не любил, у него даже с заброшенных домов кирпича не моги унести, потому нашёл где-то номер телефона Саныча, да и позвонил ему, мол, уймите своего квартиранта.

И взбешённый бригадир, взяв с собой Славку, сыновей-то у Саныча не было, дочки одни, отправился сюда на разборки.

Как потом мне вполголоса рассказывал Слава, мы тогда в кабинетике моём сидели и чай пили, то думал он что всё, присели они с Санычем.

Не, сначала-то бригадир наш был настроен довольно благодушно, хотел он к совести призвать, ведь бывает же, запил мужик, ну и что с того, может, он человек хороший, вожжа под хвост попала просто, тем более что раньше-то он себе такого не позволял, в чистоте дом содержал и порядке, чин чинарём же всё было. Ну, придумал себе чего-то, ну, обиделся на весь мир, так ведь и понять его можно, сколько лет тут хозяином в доме сидел, вот пусть сидит и дальше, он, Саныч, не против, тем более что в молодости был мужичок этот с прежним хозяином чуть ли не соратником.

Хотел бригадир наш с ним поговорить, усовестить, достучаться до остатков разума, а потом, может быть, походить с ним по дачам, да выкупить проданное по дешёвке, за те же деньги и выкупить, почему нет. Хотел отношения наладить, хотел, чтобы по-человечески всё было, да и нельзя же вот так выгонять человека на улицу, но не судьба.

Встретил их тогда, говорил Слава, какой-то чёрт в человеческом обличье и, что хуже всего, был этот чёрт практически трезв. Вместо водки был он залит до самых бровей злобой и обидой, и вытеснили они у него остатки рассудка, в общем, устроил он из богатого, уютного дома самый настоящий чертятник.

Порубил топором всё, до чего можно дотянуться, выбил несколько окон, разломал непроданную мебель, подрал обои, соорудил себе из тряпок в каморке самое настоящее логово и жил там, не заботясь о мытье, как шишок запечный. Соседи говорили, что вроде бы даже и выл по ночам, но то, может, собаки были.

А так — убил же всё в дому, говорил Слава, разве что только сходить по большому осталось где-нибудь посередине, для полноты картины, ведь хуже, даже если и захотеть, уже было не сделать.

И ещё — Саныч ведь, он в молодости штангистом-тяжеловесом был, и в зрелости сумел сохранить в себе эти же стати, а рука у него была настолько тяжёлая, что и не передать. Так-то он вёл себя очень аккуратно, знал свою силу, но иногда забывался, и вот тогда могло случиться страшное.

Как-то раз дочери его, близняшки, пришли на четырнадцатилетие своё с дискотеки пьяные, крепенько так поддавшие, а не просто запах принесли, и ладно бы это, но ведь хамить отцу начали с порога, мол, не боимся мы тебя и вообще, не мешай нам жить, старый ты козёл, ничего ты не понимаешь.

И выдал он им в ответ на это два подзатыльника, но одну увезли в больницу с сотрясением мозга, и вторую, увернувшуюся, тоже в больницу, по спине ей прилетело, отбил он ей там чего-то.

И сидел он потом в бытовке чернее ночи, ни с кем не разговаривая, и корил себя, а всё свободное время торчал у больницы, вымаливая у дочек прощения.

Но простили его они сразу же, и не сдали никому, заявив, что это они меж собой подрались, парня не поделили, хватило же ума, а Саныч с той поры у них даже дневники не проверял, и в школу на собрания ходить категорически отказывался. А когда с дискотеки приходили, то закрывался в своей комнате и затыкал уши, от греха подальше.

В общем, зашли тогда Слава с бригадиром в дом и обомлели. Грязь, бардак, разруха, вонь и холод, а ведь совсем ещё недавно был богатый и уютный дом. И сторож этот ещё, ведь он же выполз к ним тогда из своего логова на четвереньках, как самое настоящее животное выполз, а потом еле-еле встал, и полилось из его рта такое, что не выдержал Саныч, и шлёпнул его своей лопатообразной ладонью по голове, сверху вниз, чтобы заткнуть просто, чтобы в чувства прийти и понять, что ему со всем этим делать.

Но сложился под этим могучим шлепком сторож, сложился, как озимые, и мгновенно откинул копыта. Слава тогда его и так проверял, и этак, и сердце слушал, и дыхание ловил, и за руку держал, пытаясь нащупать пульс, но выдал в конце концов насупленному Санычу, что, мол, медицина тут бессильна, ибо диагноз — труп.

Сложил тогда бригадир тело сторожа покомпактнее, ноги к голове, схватил одной рукой за штаны и за телогрейку, да легко, как полмешка картошки, взял и понёс куда-то.

Слава обалдел и пошёл вслед за Санычем, но приближаться и спрашивать, зачем и куда, не стал, напало на него отчего-то ужасное стеснение.