Шрифт:
«Как так? – могла бы спросить маленькая девочка в платке и мамином каштановом шиньоне, напяленном для сугреву макушки. – Почему?»
Да потому, что не далее, как минут десять тому, на даче генерала N. Фердинанд Фёдорович взвыл, сначала от боли, но мгновение спустя уже от восторга. Тяжеленный фибровый чемодан с железными уголками и трафаретными штампами «Не кантовать! Не ставить в основание!» – грохнулся ему на ногу чуть ли не с потолка.
Ну, наконец-то! Где только не искала группа полковника Жужелицы этот таинственный «золотой чемодан», главную улику для обвинения генерала в мешочничестве и мародёрстве? Рыскали они в поисках проклятущего чемодана во всех жилищах и обиталищах заговорщика – от московской квартиры до дощатого клозета в богом забытых охотничьих угодьях. И нигде, и ничего. А Сталин серчал, а Берия выходил из себя, и Абакумов гневался, и мама Жужелицы ставила свечки в церкви: «Спаси и пронеси!» Они нашли уже: «4 тысячи метров шелка, парчи, панбархата и других тканей; 323 собольих, лисьих, котиковых, норковых и каракулевых шкуры. Нашли в конце концов шубу из павианьего меха…» А вот где чемодан с золотым компроматом – не выяснили. И вот наконец-то!
Хромированные язычки на замках чемодана отскочили, – и сверкнули золотом германские раритеты, вспыхнули радугой каменья, жемчужными червями поползли ожерелья, и злобно ухмыльнулась чья-то золотая погребальная маска…
Фердинанд Фёдорович обернулся.
Его подчиненные замерли. Один с томиком «Заратустры» на библиотечной лесенке, другой – в камине, где рылся в пепле липовых накладных на получение спирта рядовым Прорвой. Чекисты переглянулись. Одна и та же алчная мысль вспыхнула зелёными волчьими огоньками в их глазах. Как-то сами собой развеялись страхи. «Не так страшен Берия, как его малюют! Ну и что, что Сталин? Что он и впрямь сквозь кремлёвские стены видеть может?» Один выронил томик, другой на четвереньках полез из чёрного зева камина. Оба приближались с утробным рычанием голодных хищников.
И тут, сам не до конца понимая, что делает, полковник Жужелица, лязгнув замками чемодана, схватил его в охапку и головой вперед сиганул в ближайшее окно. Влетел в сугроб, оттуда – в стылую утробу служебной «эмки» и дрожащей рукой повернул ключ зажигания.
…«Эмка» едва не сшибла маленькую девочку, отбросив её в сугроб как тряпочную куклу; дверца машины на повороте распахнулась – и фигурку, замотанную в рыжий платок, накрыло обезьяньей шубой. Будто взаправдашний павиан набросился на невинного ребёнка.
Впрочем, детская невинность – понятие относительное. Практичная девочка тут же задумалась: «Вот что интересно, – совсем не так пахнет эта шуба, как мамин замызганный ватник? Не собачьим дустовым мылом, а такой парфюмерией… – девочка шумно потянула носиком-пуговкой, – что и слов-то не сыскать?!»
И через секунду, путаясь в полах серебристого меха, девочка Фрося бежала вслед за «эмкой», мчавшейся в неведомую страну шикарных одежд и дорогих духов, с колотящимся сердцем и одной только мыслью, бьющейся в висках: «Я буду, буду его домработницей! Только бы выжил!.. Потом я его и сама отравлю…»
…О том, что генерал каким-то нечистым путем завладел так называемым «золотым чемоданом», легшим в основание дела «генералов-мешочников», она знала так давно, что иногда казалось – всегда, с самого детства. Но в глаза чемодан никогда не видела.
«Почему?»
– Известно почему, Фердинанд Фёдорович его спрятал.
«А искала?»
– Ещё как! Всю квартиру вверх дном перевернула!
«Почему же тогда не искала в других местах, на даче, например?»
– Так ведь Фердинанд Фёдорович тоже не на даче искал, а в квартире…
«Это как понимать? Генерал-полковник искал собственный чемодан?»
– Ещё как! Всю квартиру вверх дном перевернул!
«А кто же его тогда спрятал, чемодан этот?!»
– Я же говорила, сам Фердинанд Фёдорович его и спрятал. А потом искал.
«Не понимаю… Ну-ка, поподробнее, пожалуйста?»
– Пожалуйста, чего уже терять-то… – И последовал рассказ, который совершенно неожиданно проявил и способность Ефросиньи к преувеличениям, и её склонность к фантазиям, и её самокритичность, и наблюдательность.
Рассказ Ефросиньи
…Перепрятывая из года в год, из месяца в месяц, изо дня в день чемодан, набитый трофейными сокровищами, следователь по особо важным делам Жужелица приобрёл такое нервное расстройство, что со временем стал пугаться собственного отражения в зеркале, «бабайки» под кроватью, а хуже того, что и людей. Причём всех без исключения. Вплоть до преданной домработницы, неотступно следовавшей за ним и днем – с гвоздодёром на плече, и ночью – со свечкой в блюдце.
А как тут не начнёшь собственной тени шугаться? Когда, полезет, к примеру, кряхтя и сопя, полковник на чердак, прятать «золотой чемодан» среди бабушкиных баулов и шляпных картонок, а на чердаке нетопырём висит вниз головой не кто иной, как лейтенант Корин! Сунется на подкошенных от тяжести ногах в сарай, закопать в навозе богатства свои Кощеевы – ан глядь, – а коровенку-то в бабьем переднике доит не кто иной, как майор Радский… Даром, что коса вокруг бритой макушки узлом скручена. А кинешься бежать – сразу во Фросину материнскую грудь уткнёшься: «Ох, вы бы уже определились, Фердинанд Фёдорович, а то уж и я умаялась громыхать за вами, как та банка консервная за песьим хвостом…»