– Ну, иди в магазин сбегай.

Его начальственный тон все равно рано или поздно разрушил бы их союз. Надя с легким недовольством скрылась за дверью в прихожую.

– Извините, – вздохнул Герман в наступившей тишине.

– Да ничего. Тут в двух шагах.

– А кстати, где горничная?

– Я ее отпустил, сегодня же воскресенье, пусть отдыхает, – сказал гуманный Петр и добавил, подумав про испорченный вечер: – Последний день перед работой.

Тогда Третьяковский взял свой рюкзак и достал из него сверток.

– Пока Надя не пришла. Подарок. Только закрой глаза.

– Герман, ну, зачем, – заерзал Петр.

– Закрой.

Он повиновался. Третьяковский развернул латунную статую бога Ганеши – с головой слона. Магнитский заморгал от врожденной хитрости, пытаясь подглядеть.

– Закрой еще, – велел копирайтер. – Сильнее.

– Герман, – возмутился Петр, но тем не менее зажмурился. – Зачем это надо вообще?.. Лучше бы оставил деньги и еще пожил.

– Да потому что я уже выздоровел! – крикнул Третьяковский, беря Ганеши за голову, привставая и всаживая острый край подставки в череп психолога.

Удар был сильным – словно это и не Герман бил, а нечто куда более могущественное. Петр упал сразу, беззвучно, просто брякнулся об пол, как обесточенный робот. Третьяковский проверил пульс, послушал сердце. Удивительно чистая работа для копирайтера.

Когда вернулась Надя, Пророк лежал на той же белой шкуре. Только чайный столик, если всмотреться, стоял немного в другом месте, прикрывая пятнышко крови. Но кому сейчас нужно всматриваться во что бы то ни было?! Да никому!

– Привет, – сказал Герман, потягиваясь и стараясь не пересекаться с ней взглядом.

– Привет.

Она вошла с морозца, румяная и радостная, тряхнула коробкой рафинада. Надо же, в таком современном поселке продается самый обычный рафинад! Коробка не менялась, наверно, с 50-х годов.

– Был только такой.

– Ну и отлично.

– А где Петя?

– Не знаю. Вышел куда-то. Сказал, скоро будет.

Надя прошла мимо Германа на кухню.

Третьяковский взял статую Ганеши, повертел в руках. Подставка погнулась. Хорошо же они делают своих богов.

Поставив воплощение мудрости и благополучия, примерился к кочерге и пошел было на кухню, но потом как-то передумал, развернулся и заглянул в прихожую. «Яблоко от яблони недалеко падает, – сказал себе он. – Нельзя оставлять жену без мужа».

Затем вдруг пронзила новая мысль, и, выбежав на улицу, Герман достал из машины очки Brenda. Снег еще шел, в одночасье усыпив все вокруг. Уже совсем стемнело.

Поразившись кристальности своего мышления, он вернулся в гостиную и подошел к держателю, на котором кроме кочерги висели совок, щетка и щипцы.

– Ух ты, – удивилась и обрадовалась Надя, когда увидела Германа в очках. Она как раз принесла сахарницу из того же набора, что и чайный сервиз.

– Помнишь, что ты мне сказала, когда их дарила? – спросил Герман, по-суперменски складывая руки на груди.

– Конечно. Что-то вроде «будь мужчиной», да? Ты катался хоть раз?

– Пока нет.

– Пока нет, – обреченно повторила она.

– Знаешь, Надь. Я часто жалею…

– О чем?

– …о том, что ты не со мной.

Сказав это, Герман вспомнил.

Она сидела на диване в большой переговорной «ASAP» – он лежал рядом, обняв ее колени, и плакал, чувствуя себя маленьким, беспомощным мальчиком, который никак не может изменить судьбу, не может уйти от Катрин, не может сделать счастливой Надю, не может уволиться, ничего не может.

Сейчас все иначе. По лекалам голливудских сценаристов испытавший кризис герой доказывает, что стал сильнее и выше обстоятельств.

Надя улыбнулась, как агнец.

– Герман, все к лучшему. Ни о чем не жалей. Я тебе сто раз говорила – думай о хорошем, и тогда хорошие вещи придут в твою жизнь.

– Постараюсь, – сказал Герман и честно постарался подумать о чем-нибудь хорошем.

Она как раз наклонилась поставить сахарницу, а он как раз схватил рукоятку не совка и щетки, а все-таки, как выяснилось через секунду, кочерги.

Дом был действительно большой и на самом деле умный – оснащенный системами климат-контроля, управления электронагрузками, системами связи и безопасности, еще какими-то системами. Все это работало как единое целое, то есть подчинялось определенным, заранее заданным алгоритмам. Герман, наверно, выбрал бы такой же дом, если бы вся улица не состояла из его клонов. А так – кому не понравится, когда тебя полностью освобождают от бытовых мелочей. Можно сидеть, писать роман, ни о чем не думая…