— Из того, что вы сказали, я ничего не поняла.

— Это избранник Одетты, урожденной Лэйн, второй жены герцога Керна, я полагаю, — Бруно наклонился и поднял с земли цепь, одномоментно превратившуюся из атрибута власти в воплощение скорбных вестей.

По всем правилам и логике, ее полагалось поднять мне, но он избавил меня от этой обязанности, не захотел смотреть на то, как я исполняю вдовий долг. Мой последний долг перед опостылевшим Удо.

Вильгельм улыбнулся уголками губ и вежливо склонил голову.

— Не имею чести знать вас.

— Если бы вы меня знали, поверьте, не сочли бы это честью, — не глядя на него, Бруно перебирал в пальцах поблекшие золотые звенья. — И все же скажите мне, господин Монтейн, осталось ли что-то, касающееся герцога Керна, но не предназначенное для глаз и слуха герцогини?

Я повернулась, чтобы посмотреть на него в этот момент, потому что держался Бруно с безупречным достоинством. Веселому леснику или мальчишке, пасшему свиней и принимавшему роды у коров, негде было научиться подобному.

Вильгельм, по всей видимости, оценил это тоже.

— Нет. Только это.

Он снова опустил руку в карман, и на этот раз вытащил из него свернутый в четыре раза листок бумаги.

— Последним желанием герцога Керна было, чтобы я передал это вам.

Вильгельм шагнул ко мне, протягивая письмо, и я взяла его, отстраненно удивившись тому, что руки совсем не дрожали.

— Я же желаю вам всего самого доброго, герцогиня. И, поверьте, это желание искренне.

Он поклонился мне еще раз, учтиво кивнул Бруно, так и оставшемуся стоять за моим плечом, а потом развернулся и направился обратно к воротам.

Пока их не заперли за ним, я не двинулась с места, и, кажется, не начала дышать, но как только это случилось, развернулась и, не глядя ни на кого, быстрым шагом направилась в библиотеку.

Прощальное письмо Удо жгло пальцы, и оставшись в одиночестве, я развернула его в тишине полутемной комнаты.

'Если Вильгельм остался благородным человеком, и ты это читаешь, знай, что можешь больше ни о чем не тревожиться. Живи спокойно и счастливо.

Быть вдовствующей герцогиней много приятнее, чем просто герцогиней Керн.

Если не будешь знать, как распорядиться своим наследством, спроси об этом Бруно. Он не такой дурак, каким пытается казаться.

Твой горячо нелюбимый муж'.

Я опустила порядком помятый листок и устремила бессмысленный взгляд в стену.

Даже в смерти герцог Удо Керн остался невыносимым мерзавцем. Будучи по-настоящему оскорблённым моим побегом и изменой, он мог не прощаться вовсе, но нет. Имея возможность написать полноценное письмо, он отделался злой и саркастичной запиской. Даже без обращения по имени.

Пробегая глазами спешно набросанные строки во второй раз, я с замиранием сердца ждала увидеть между ними то, что не заметила при первом прочтении: жестокий упрёк и насмешку, предложение жить с этим так, как я теперь сумею.

То ли разум меня подводил, то ли ничего подобного в самом деле не было, и это сбивало с толку едва ли не больше, чем всё остальное.

Бруно вошёл без стука и даже не потрудился полностью закрыть за собой дверь.

Забрав у меня бумагу, он нахмурился, читая, а после вдруг хрипло засмеялся, опуская руку, в которой держал адресованное не ему письмо.

— Удо, Удо. Даже умереть захотел мудаком.

— Это не правда, — я не узнала ни собственного голоса, ни слов. — Этого не может быть.

Сейчас мне не было дела ни до бесцеремонности Бруно, ни до причин, по которым она не казалась мне чем-то противоестественным.

Он вскинул задумчивый и тёмный взгляд и не спеша обошёл меня кругом, чтобы положить записку на стол.

— Мне казалось, это известие должно было тебя обрадовать.

— Я не хотела жить с ним, но не желала ему смерти.

Горячности, с которой я ответила, хватило бы на троих, и Бруно наконец посмотрел мне в лицо, а не мимо.

Я не собиралась ни оправдываться перед ним, ни противоречить себе, но, к счастью, он, кажется, снова меня понимал.

— Герцог Керн не мог погибнуть вот так легко. Слова этого человека — это только слова. Удо бы никогда…

Он поморщился, и я умолкла, без лишних слов сообразив, что мешаю ему думать.

Та пара минут, в течение которых Бруно молчал, показалась мне вечностью, но я не рискнула отвлекать его, опасаясь не то сорваться, не то тех выводов, к которым он мог прийти за это время.