Даже не сказал, нет. Почти прошептал заполошно, смазано, мимоходом.

Это «что-то» точно касалось меня и Удо, но я запомнила слишком смутно. Что-то о том, что герцог ему пообещал.

С какой бы стати надменному даже с собственной женой герцогу Керну что-то обещать безродному леснику?

Это было не менее странно, чем тот факт, что Бруно все ее был жив после всего, что делал со мной.

Эта мысль вернула меня к идее о том, чтобы хотя бы попытаться докопаться до правды. Вопрос только, как это сделать, да и зачем. Что мне с этой правды? К чему знать чужие странные, наверняка темные и не исключено, что постыдные тайны?

Я не собиралась ни шантажировать Удо, ни углубляться в то, что могло бы до определенной степени касаться преданной ему и любящей жены.

Вся эта история началась с того, что я просто хотела уехать как можно быстрее и дальше.

Повернув голову, я неожиданно наткнулась взглядом на Бруно.

Он стоял в конюшне, и через широко распахнутые ворота я видела его в профиль. Улыбаясь, он болтал с конюхами, но свою лошадь чистил сам.

Со стороны казалось, что ничто в происходящем его не смущает, что здесь, в этом замке и прямо сейчас он чувствует себя увереннее, чем когда-либо.

Хозяином.

Странное слово, опасная мысль.

Снимая с меня платье, он тоже чувствовал себя хозяином положения, и до определенной степени это ему помогло, он сумел произвести на меня правильное впечатление.

Теперь зачем-то делал то же самое с дворовыми людьми и лошадьми?

Опасаясь смотреть на него слишком пристально, я отвернулась и устремила взгляд на другие ворота — те, что вели из замка герцога прочь.

Никто, включая Бруно, не смог бы, да и не посмел бы меня остановить, если бы прямо сейчас или поздно вечером я решила махнуть рукой на все достигнутые договоренности и просто уехать. В самом деле отправиться к отцу. Пусть в бедности, но пожить в его доме какое-то время, пока не придумаю, что делать дальше.

Проследив взглядом за толстым серым котом, важно прогуливающимся по двору, я наконец призналась себе, что к отцу не поеду точно. Предпочту необходимость задержаться подле Удо необходимости объясняться с ним, потому что отец бы меня не одобрил.

Со своей женой, моей матерью, он жил душа в душу. Будучи немного старше, сначала терпеливо ждал, когда она подрастет и сможет стать невестой, после появилась я. Ни разу за те восемь лет, что она была с нами, я не слышала от него грубого слова в ее адрес, точно так же как она никогда не упрекала отца ни в чем и не злилась, даже если он приходил навеселе.

Зная только такую супружескую жизнь, отец, к счастью для меня, никогда не был фанатичным поборником морали. Когда из ребенка я превратилась в девушку, он предостерег меня не от мужчин, но от сомнительной беременности и возможной огласки.

И тем не менее в его представлении быть женой означало быть беззаветно верной своему мужу и терпеливой во всем. Мое намерение отвергнуть руку и титул Удо он наверняка воспримет как предательство, как поступок, порочащий его самого.

Я не предполагала, что он может меня за это возненавидеть или отречься, но и видеть молчаливое осуждение пополам с непониманием в его глазах не хотела.

Нет, мне нужна была настоящая, ничем не ограниченная и только моя свобода.

В конце концов, пользоваться травами, готовить мази, шить и стряпать я с детства умела отлично. Даже при самом плохом для меня итоге всегда найдется богатый дом, в котором нужна работница.

— Госпожа герцогиня выглядит такой печальной, что я обеспокоился, — Бруно встал рядом со мной и прищурился на солнце, ударившее ему в глаза, потому что, в отличие от меня, он стоял не под навесом. — Ты хмуришься. Что-то произошло?

Я коротко вздрогнула от того, насколько это обращение и эта интонация уже были мне знакомы, и только после посмотрела по сторонам.

Конечно же, нас никто не слышал.

Приблизившись ко мне, он заговорил так, как подобает говорить с герцогиней, если она пребывает в добром расположении духа и в должной мере близка со своими людьми. Все, что после — невинный, казалось бы, вопрос, больше похожий на перешептывание двух любовников, — заведомо было предназначено только для моих ушей.

— Просто задумалась.

— Очевидно, о чем-то неприятном?

Я наконец взглянула ему в лицо, и так смогла наблюдать, как настроение портится и у него тоже.

— Мира…

— Тише.

Я осадила его так спокойно, как не ожидала от себя сама, и посмотрела под ноги, не зная, что ему сказать.

— Я сделал что-то не так?

Напряжение в его голосе показалось мне настолько искренним, что на долю секунды я позволила себе усомниться во всем и разом и счесть себя едва ли не умалишенной.

Мужчина, которому все равно, не станет спрашивать так.