Во-вторых, потому что нога теперь болела при каждом шаге.

Но при этом внутри не было паники.

Боль — да.

Слабость? Пока нет.

Эйда работала в фоновом режиме:

Усиление местного кровообращения. Стабилизация повреждённых волокон. Рекомендация: не менять паттерн движения резко, чтобы не разорвать сформировавшиеся сгустки.

«Переведи на нормальный, — подумал он. — Могу идти, не могу бежать. Так?»

Да. При необходимости рывка — предупрежу.

Километры теперь отсчитывались не шагами, а ориентиром: просека, поворот, развилка, мостик.

Где-то впереди «Альфа» начала сыпаться: один из бойцов, высокий, с фамилией Дроздов, подворачивал ногу уже второй раз. Видно было, что связки у него слабые, а вес — лишний.

Климов ругался, но помогал:

— Держись за мул, ящик не урони! Шаг короче делай, ты не на подиуме!

«Браво» держались ровнее, Пахом умудрялся ещё слова поддержки кидать тем, кто отставал.

«Чарли» после инцидента шли тише воды, ниже травы. Рыбин всё ещё был бледен, но, кажется, что-то внутри у него поменялось. Взгляд стал серьёзнее.

— Лазарев, — внезапно сказал Старший, подойдя на перекличке. — Нога?

— Рабочая, товарищ старший сержант, — ответил он.

— Рабочая — это не диагноз, — буркнул тот. — До конца дойдёшь?

— Так точно, — сказал Артём.

— Ладно, — Старший кивнул. — Если начнёшь валиться — скажешь. Я, конечно, тебя очень люблю, но тащить тебя на себе не буду. У меня спина дороже.

— Я вас тоже люблю, — невозмутимо сказал он. — Но валиться не планирую.

— Сарказм у тебя в норме, значит, жив, — бросил Старший и ушёл.

Последние десять километров стали испытанием не столько для мышц, сколько для головы.

Тело уже шло по инерции.

Каждый шаг был похож на предыдущий, только чуть тяжелее.

Мозг пытался уйти в режим «не думать ни о чём», но не выходило — слишком много всего одновременно.

Пыль, запах пота и металла.

Тяжесть рюкзака.

Чувство, что робо-мул дышит в спину.

Голоса в эфире.

Эпизод с ботом, который вертелся в голове.

«Ты его спас», — сказала внутри Эйда, неожиданно.

«Рыбина?»

Да. Без твоего вмешательства у него были бы тяжёлые травмы, вероятна смерть.

«Радоваться, что хоть где-то от меня толк?»

Факт. При этом ты получил повреждение, но оно не критично. Обмен допустимый.

«Как мило, что ты считаешь мои ноги допустимыми затратами», — мрачно подумал он.

Если ты собираешься действовать в таких условиях и дальше, потери неизбежны. Вопрос — какие и насколько часто.

«Ты умеешь успокоить», — сказал он.

Я не успокаиваю. Я оцениваю.

Он усмехнулся сам себе.

Где-то глубоко возникла странная, почти маниакальная мысль: это только начало. Если сейчас, на учебном марше, бот чуть не раздавил человека, то что будет дальше, когда эти системы пойдут в реальные операции, когда к этому добавятся не холостые, а боевые патроны, не полигоны, а города?

И в этом всем он будет стоять, между людьми и техникой, с чужой системой в голове, которая сухо оценивает, кого и где можно потерять.

— Тём, ты не умер там? — раздался в ухе голос Данила. — У тебя лицо такое, будто ты разговариваешь с богами.

— Почти, — ответил он. — Только это не боги.

— Главное, чтобы они не попросили у тебя пожертвовать чем-нибудь важным, типа правой ноги, — сказал Данил. — Ты там давай аккуратнее.

Финишом оказался старый полигонный городок: несколько бетонных коробок, вышка, плац и цистерна с водой.

Когда они наконец вышли к нему, у многих было такое чувство, будто они выплывают из густой тьмы.

Команда «стой» прозвучала как музыка.

Плечи опустились, спины согнулись, кто-то просто сел на землю.

— Не падать! — тут же рявкнул Старший. — Сначала строимся, потом валитесь!

Он сам, правда, выглядел так, будто тоже готов был упасть, но удерживался.

Робо-мулы остановились, мотнув корпусами. «Дельта» послушно застыла за спиной Артёма, словно верный пёс.

БОТ-17 до финиша не дошёл.

Его так и оставили в овраге, потом инженеры обещали забрать.