Я спрашиваю, как продвигается его монография о Набокове, а он сурово смотрит на Нэнси, словно та разболтала мне страшную тайну.

Можно подумать, мне так уж интересно. Хочется крикнуть ему – ой, да я даже твой телефон знаю и то, что ты выкрикиваешь имя своей матери.

Правильно говорить «На-бо-ков», поправляет он меня.

Потом доедает свой паштет и разглаживает салфетку на коленях.

Вообще-то я сейчас пишу большую статью о перформативном мазохизме Ланы Дель Рэй, изрекает он. Меня очень занимает то, что девушки – ах, простите, дамы вашего поколения – фетишизируют определенный вид…

Секса?

Меня немного повело. Пила я больше, чем ела.

Пирс отправляет в рот кусочек окровавленного мяса и запивает его божоле. Нэнси не рассказывала тебе о небольшой беседе в «Сохо-Хаузе», на которой мы недавно присутствовали?

Рот у меня набит лососем, и я очень стараюсь не блевануть. Огромные розовые куски сырой рыбы. Когда «Ленивые клинки» подписали свой первый контракт, Долли водила нас в «Сохо-Хауз», и у Эзры дыхание перехватило, когда он увидел, во что я одета. Как нас тянуло друг к другу в тот вечер, хоть денег у нас и на один коктейль на двоих не хватало.

Правильно говорить «В Сохо-Хауз», поправляю я.

Нэнси пинает меня под столом.

О, отзывается Пирс и, козыряя своим мастерством, отрывает лепесток артишока. А ты, значит, состоишь в клубе?

Потом он макает лепесток в масло и говорит Нэнси – открой ротик пошире. Она отпихивает его руку.

Вообще-то да, отвечаю я.

Для меня он немного слишком столичный, продолжает Пирс и съедает лепесток сам. Но временами там попадается кое-что интересное.

А я его обожаю, заявляет Нэнси. Как-то украла из их туалета полотенце. С монограммой!

Пирс с измученным видом прикрывает глаза. Мне хочется сжать Нэнси руку.

Официант зажигает свечи в стоящем на пианино подсвечнике. Я слежу глазами за скатывающимися капельками воска, и Нэнси сначала видит мое лицо, а потом уже слышит голос певца.

Кажется, что горло у него забито битым стеклом. И у меня то же ощущение. Все вокруг стучат вилками и скребут ножами по тарелкам. А я, не совладав с собой, чуть приподнимаюсь, чтобы взглянуть на исполнителя, хотя и понимаю, что это не он. И все же странно, на меня словно волнами накатывает дурнота. Может, я отравилась?

Нэнси хватает за рукав проходящего мимо официанта.

Мою подругу только что бросили прямо у алтаря. Вы не могли бы попросить вашего артиста исполнить что-нибудь другое?

Пирс снова прикрывает глаза. Нэнси косится на него.

Спасибо, одними губами произношу я.

Счет нам приносят на серебряной тарелочке с «кружевными» краями. Пирс отодвигает ее от себя и промакивает уголки рта салфеткой. Нэнси сердито пялится на певца.

Я кладу на поднос кредитку и отдаю его официанту. Рэй перевел мне на счет лишние пятьсот долларов, чтобы показать, как сильно обо мне беспокоится. С тех пор как мы вместе были у Лидерман, он меня избегает.

Официант спрашивает мой ПИН-код, Нэнси смущенно ерзает на стуле.

Что такое? Не глупи, мы разделим его на троих.

Айрис желает нас угостить, дорогая.

Пирс смотрит на меня, словно хочет пронзить булавкой, как бабочку.

Потом у нас запланирован балет. Дают «Лебединое озеро», притом все партии в нем исполняют мужчины. Мы стоим под гофрированным стальным козырьком, с которого капает вода. Пирс ушел попудрить носик, и, пока его нет, Нэнси доливает водки в нашу диетическую колу.

Что ж, это было немного странно, говорю я, не желая замалчивать произошедшее.

Ну, Пирс все время за меня платит, так что… Я тебе все верну.

В театре тепло, кресла обиты пушистым красным бархатом. Наши места в центре ряда. Интересно, как мы смотримся со стороны? Как будто дядюшка вывел в свет племянниц? Пирс начинает объяснять сидящей рядом женщине, как Мэттью Бурн интерпретировал классическую постановку. Нэнси вертит головой, пытаясь рассмотреть оркестр.

Знаю, нужно было допить курс эффексора, но я решила в кои-то веки проявить решительность. Сказала себе, что я сильная независимая женщина и не хочу возвращаться назад. Поэтому эффексор я оставила в Нью-Йорке, а в Лондон на всякий случай взяла с собой клоназепам. Без эффексора все вокруг кажется мне чересчур ярким, внезапным и враждебным. По улицам шатаются клоуны. Глаза к люминесцентным лампам привыкают несколько часов. А от незнакомых голосов я испуганно шарахаюсь. Если нервы действительно существуют, мои точно растерли наждачкой. Лидерман советовала мне «принимать клоназепам только по необходимости». Все представление я глотаю его, как «Тик-так».

Когда спектакль заканчивается, Пирс перелезает через пустующие кресла переднего ряда, проталкивается вперед и выходит из театра раньше нас. Мы ждем своей очереди, но стоит нам оказаться у дверей, как Нэнси пускается за ним в погоню. Никогда еще не видела, чтобы она бегала. Она дергает его за рукав, но что говорит, мне не слышно. Он же продолжает быстро шагать, по балетному выкидывая в стороны ступни.

А сам громко возмущается – только представь, как я себя чувствовал! Ты меня совершенно забросила. Все вокруг должно быть думали – надо же, взрослый мужик увивается за двумя молоденькими девчонками. Но тебе до моих чувств и дела не было, верно?