Рэй делает канапе с копченым лососем и черным перцем. За окном играет «Веди себя хорошо».

Как-то я видел одного оперного певца со Шри-Ланки, рассказывает Рэй, жуя кусок лосося. Выдающийся голос. Кто бы мог подумать? Это при такой-то маленькой голове.

О, Фэтс Уоллер! – объявляет Эзра, прислушиваясь к льющейся в окно музыке. А Рэю говорит – это потому, что у них черепа хорошо резонируют.

Я ерошу Эзре волосы. Для каждой новой фотосессии он стрижется все короче.

Рэй отводит глаза. И спрашивает, начали ли концерты приносить прибыль.

Позже, когда он уходит, я признаюсь Эзре, что влюбилась в него именно за умение вставлять в разговор подобные реплики.

Он тычется в меня носом. Ага. Но в мире музыки все считают меня странным.

Во сне мне снятся хорошо резонирующие черепа. Я расставляю их по подсвеченным полочкам.

Пирс ниже меня на пять дюймов. Я догадывалась, что это может стать проблемой, но не представляла, до какой степени. Они с Нэнси стоят под зонтиком, который он держит в руке. На нем дорогая на вид темно-синяя рубашка. А сверху – вельветовый пиджак. Я многословно извиняюсь за опоздание, но вскоре понимаю, что он либо меня не слушает, либо не желает принимать извинений. Пресно улыбаясь, он постоянно выворачивает шею, будто пытается разглядеть за моей спиной кого-то поинтереснее. У него очень симметричное лицо. Стрижется он, похоже, у первоклассного мастера, а, может, даже и бреется в салоне. Вообще он симпатичнее, чем я ожидала, но я знаю такой тип. Этакая высоколобая развязность, привычка пускать пыль в глаза напуганным до икоты студентам маленьких колледжей. В общем, он из тех, кто строит из себя брутального мужика перед впечатлительными детишками. Нэнси смотрит на него застенчиво и уважительно, чего за ней раньше не наблюдалось. Он же глядит на нее сверху вниз, сжимает ей руку и говорит – ах ты крохотное личико, малютка моя.

Вижу, как голуби остервенело дерутся в сточной канаве. Мне бы там с ними поселиться.

Мы как раз говорили, как тебе повезло, что к твоему приезду установилась такая типичная британская погода, заявляет Пирс.

Небо над нашими головами совершенно серое и, кажется, вот-вот написает на землю.

Да она же здешняя, возражает Нэнси. Давай-ка, забирайся под зонтик.

Пытаюсь шагать с ними в ногу, но, чтобы уместиться под зонтом, мне приходится сложиться чуть ли не вдвое. Пару минут я старательно горблюсь, а потом просто из-под него вылезаю.

Может, лучше тебе его взять? Ты же из нас самая высокая, замечает Нэнси.

Верно, отзывается Пирс. А я тогда покажу дорогу, договорились?

Он устремляется вниз по улице к горящей впереди вывеске какого-то ресторана.

Он пригласил нас поужинать, сообщает мне Нэнси, нехотя прибавляя шаг. В ресторанах он иногда довольно странно себя ведет, не обращай внимания.

Грубит официантам или…

Девушки, не хочу вас торопить, оборачивается к нам Пирс, но столик заказан на семь.

Ресторан, в который привел нас Пирс, называется «Окровавленное сердце».

Мы подходим к столику, он выворачивает пиджак и вешает его на спинку стула. Нэнси тут же, как завороженная, принимается гладить шелковую подкладку.

Рассматриваю низкие потолки, бордовые стены и панели из темного дерева. На равном расстоянии друг от друга развешаны наброски в толстых черных рамках. Поодаль виднеется черный камин, который явно никогда не топили. Между столиками быстро, как ртуть, снуют официанты.

Нам приносят хлеб, масло и маленькую плошку малдонской соли. Нэнси макает в масло мякиш, потом солит его и улыбается мне. Пирс многозначительно кашляет и постукивает по ее руке серебряной ложечкой, которую принесли вместе с солонкой.

Не понимаю, почему считается, что лезть в солонку пальцами некрасиво, говорю я. Элизабет Дэвид. Она считала, что для соли ложечки не нужны.

Пирс с секунду меряет меня взглядом, а потом опускает ложечку обратно в солонку.

Купер написал прекрасную биографию Дэвид, я с удовольствием прочел, говорит он. Хотя все эти ее деликатесы, как по мне, немного безвкусны. А ты читала?

Пока не добралась.

Она вышла в 2011-м.

Пытаюсь разглядеть в Пирсе то, что видит в нем Нэнси. У него чистые, аккуратно подстриженные ногти. Приятный тембр голоса. А говорит он так, что прямо заслушаешься, если только по непонятной причине внезапно не ополчается против тебя. К нам подходит официант. Пирс отдает ему меню и заказывает фуа-гра, тартар из говядины и гравлакс. Потом Нэнси тычет его пальцем под ребра, и он просит принести еще жаренных на гриле лангустинов. У них оказываются очень колкие головки и лапки.

Прямо сороконожки, замечает Нэнси, берет одного и «ведет» ее к Пирсу через стол.

Пожалуйста, не балуйся, одергивает он.

Мы с Нэнси выпиваем на двоих бутылку вина, а Пирс потягивает из хрустального бокала ревеневую настойку. Когда он делает глоток, вмятинка над его верхней губой становится еще заметнее.

Из-за куполообразного потолка все разговоры эхом разносятся по залу, и расслышать что-нибудь за гулом чужих жизней довольно проблематично. Я смотрю, как шевелятся губы Пирса, и пытаюсь додумать, что он такое мог сказать. Он откидывается на спинку стула и томно ковыряет фуа-гра неправильной вилкой. А потом срезает хрустящую корочку с тоста.