— И я бы пошел, кабы помоложе был,— поддержал Тимоха.— У меня тоже зла на них накопилось...

— А меня, тятя, отпустишь? — спросил Фомка.— Добровольно идти-то нужно.

Тимоха не ответил, будто не слышал.

«Может, и к нам в тайгу война доберется,— подумал он,— тогда совсем плохо будет. Нужно, видно, красным помогать».

— Ты чего же молчишь, Тимофей Федотыч? — спросил Пров.

— А что говорить-то? Сами не маленькие, думайте. Я-то уж стар, не возьмут меня. А вы думайте. А пока думать будете, в лавку нужно сходить...

Все трое они поднялись по Ярмарочной улице на взгорье, к купеческим домам. По одной стороне улицы, против зарымовских домов, стояли рядком маленькие домики — лавки с широкими дверями и с маленькими окнами, забранными прочными решетками.

В одной лавке мужики купили порох, дробь, капсюли. В другой — белой муки, кренделей, пряников, конфет и сахару. В третьей лавке Тимоха взял для Фисы кусок ситца с цветочками. Пров долго вертел в руках цветастый коричневый платок.

— Покупай, не скупись! — подзадоривал Фомка.— Пусть Глаша по праздникам носит.

— Да вот думаю,— с досадой ответил Пров,— да денег не хватает.

— А у тебя, тятя, остались деньги? — спросил Фомка.

— Есть малость. Зачем тебе?

— Добавь Прову, пусть Глаше платок купит.

— И то,— сказал Тимоха и передал Прову остаток денег.

Когда вернулись к Ипатову, тот был уже дома. Он сидел за столиком и писал какие-то длинные списки. Увидев вошедших мужиков, отодвинул бумагу в сторону, положил на нее карандаш.

— Уже управились?

— А нам долго нечего делать,— сказал Пров.— На наши барыши всего и товару... — Он показал рукой на свои мешки.— Тянись до весны, а там опять к Авдею в ноги. С голоду-то умирать кому охота...

— Зачем в ноги,— строго сказал Ипатов,— драться с ними надо, с богачами! Подобру у них ничего не возьмешь. С ними оружием говорить нужно.— И чуть помягче прибавил: — А я вот срочный приказ получил: немедленно собирать отряд и идти на сближение с частями Красной Армии. Напирают беляки с востока. На Пермь лезут. Завтра утром выхожу из Богатейского. По пути в деревнях буду пополнять отряд. Мужички пойдут. Теперь все поняли, что к чему. Сами просятся. Лиха беда начало, говорят. Ну, а вы как?

Фомка с Провом переглянулись.

— Пиши, Афанасий Дементьевич, и меня в свой отряд,— внезапно сказал Пров.

Ипатов не спешил с ответом и карандаш в руку не брал. Он только глянул на Прова пытливо, точно хотел убедиться, твердо ли тот решил.

— Пиши, пиши,— повторил Пров.

— Хорошо подумал? — спросил Ипатов.

— А чего тут долго думать? — сказал Пров твердо.— Весь народ поднялся, а я у себя в Пикановой буду прятаться?

— Верно говоришь,— согласился Ипатов и взял карандаш.— А как писать-то тебя?

— Так и пиши: Пров Грунич. И всё тут.

— А ты, Фома Тимофеевич?

Фомка молчал, уставившись под ноги.

— Смотри сам, Фома,— сдержанно проговорил Тимоха.— Не маленький. Перечить не стану. А я-то уж, видно, стар для такого дела.

— Ну тогда и меня пишите, Афанасий Дементьевич,— сказал Фомка.— Вместе с Провом пишите. Вместе-то веселое...

Фомка принес воды из колодца, напоил Бойкого. Тимоха сложил в сани котомки с покупками, набросал на них сена, связал веревкой. Провожать Тимоху вышли все трое.

— Счастливо тебе добраться,— сказал на прощание Ипатов.— Ты как приедешь, Тимофей Федотыч, ты с мужиками-то поговори, расскажи им, что к чему.

Пров наказывал:

— Матрене, Тимофей Федотыч, расскажи, что знаешь. Пусть ждет меня. Да пусть пуда два оставит к весне семян. Сам не вернусь если, пускай посеет возле бани. Глашке скажи, что подарок ей вместе с Фомкой покупали. Овечку одну пусть зарежут — до весны хватит им мяса...

Фомке очень хотелось и от себя передать привет Глаше, но он не решился, не сказал ни слова. Тимоха крепко, по-отцовски обнял сына, прижал его к себе, посмотрел в глаза.

— Береги себя,— сказал он,— ну, однако, и спину врагу не показывай. Нас с матерью помни да домой приходи поскорее. Вот тебе мой наказ.

— Маме скажи, чтобы не тужила,— сказал Фомка, сдерживая слезы.

Домой Тимоха ехал невесело. Одиноко было ему и вроде обидно. Нахмурив брови, он стоял на охапке сена на коленях, смотрел на дорогу, на лес... Казалось, что и лес грустит вместе с ним. И Бойкий вроде печалится. Сюда тяжелее было, а от Пикановой почти всю дорогу бежал рысцой, а сейчас еле ноги переставляет, все ждет, когда хозяин подгонит. Но Тимоха не подгонял коня. Спешить некуда — до ночи так и так доедут, там переночуют у Прова в избе, а с рассветом и дальше...