Про Зарымова доходили слухи. Говорили, что, как поставили большевики новую власть в селе, забрал купец золотишко, забрал шкуры, которые подороже, все остальное бросил да и сбежал куда-то.

У купца, конечно, свои заботы, а у мужиков — свои. Сбежал так сбежал. Это его дело, а тут в деревне у каждого своих дел по горло. Один Авдей тревожился за купца. А как узнал, что все дома зарымовские, все магазины с товаром забрала Советская власть, так и совсем загрустил. А тут еще прошли слухи, что не одних купцов — кулаков тоже не жалует Советская власть: лишний хлеб отбирают, посылают в города рабочим, раздают бедноте, кормят кулацким хлебом бойцов Красной Армии.

«Это как же выходит? — думал Авдей.— Я, выходит, старался, копил, а тут придут, отберут и за так отдадут голодранцам? Никому ни зернышка не отдам! Пусть сгниет, пусть сгорит — и то лучше. Семена мои, лошади мои, земля моя, каждый шаг моим пoтом полит, а жрать чужой будет? Нет, не отдам!..»

Так оно все и было — пота немало пролил Авдей, прежде чем накопил свое богатство. В одном только грешил он: про свой пот помнил, а про чужой забывал.

С весны и до поздней осени Авдей вечно был на ногах, вставал до петухов, ложился за полночь — все старался, бегал, суетился, прибыль выбивал из хозяйства. Хозяйство ему отец неплохое оставил: восемь десятин пашни, мерина, кобылу и двух коров. Столько скота и земли не то что в Пикановой, но и в соседних деревнях ни у кого не было. Но Авдею все мало казалось, и он, помня завет отца, всяко старался умножить свое богатство.

Отец, умирая, наказывал сыну: «Держи крепко, вожжи не распускай, копейку береги, а землю — пуще того... Земля нам и хлеб дает, и богатство, и почет...»

Двадцать лет было Авдею, когда отец помирал. А как помер, Авдей взял вожжи крепко и еще двадцать лет копил да наживал. Теперь уже три лошади стало у него и три коровы. И земли вдвое стало. Вся деревня была у него в долгу, а за долги мужики и лес под пашню сводили для Авдея, и пахали, и сеяли, и хлеб убирали. Батрацкий пот превращался в хлеб, хлеб — в деньги, и вся деревня знала: если в чем нужда — беги к Авдею. Он даст, не откажет, ни хлеба, ни денег назад не спросит, а горб на него поломать — это уж придется. А как же без этого? Долг платежом красен...

Так завелось, так и шло из года в год. А тут нa-ка: новая власть и порядки новые...

Долго ломал голову Авдей, все думал, как уберечь добро. Сено, то, что в лесу косили и сушили для него мужики, бывало, все свозил к дому. А в тот год все оставил в лесу. Свои не скажут, а чужие и не найдут.

С хлебом побольше хлопот вышло: половину зерна из амбара своими руками по ночам перетаскал Авдей под овин, сложил в яме, сверху досками прикрыл и землей засыпал. Корову и лошадь увел к родне, в соседнюю деревню. А что с остальным хлебом делать, долго не мог придумать.

Однажды снял большой замок с амбара, взял лопату и стал ворошить зерно в сусеках, чтобы не сгорело. Ворошил и радовался: не хлеб, а золото. Да, неужто отберут это золото да отдадут кому-то?

Встал над сусеком, горстью черпнул зерно, процедил через пальцы, опять зачерпнул и опять процедил. И тут сами собой разбежались мысли, пошли по дворам, по соседям. Тому мешок дал, тому два... Ну да эти-то хорошие люди — отработают. А за Проньку кто отработает? Ушел к большевикам Пронька-то... Знал бы, горсти бы не дал, да теперь уж не воротишь...

«Стой,— подумал вдруг Авдей,— воротить-то не воротишь, а схоронить-то ты же мне, варнак, и поможешь! Снесу к Матрене хлеб да у нее спрячу...»

Авдей сел на край сусека и повеселел, ухмыльнулся даже в редкую бороденку.

«Как же раньше-то я не додумался? — подумал он.— Большевики придут — у своего искать не станут. А наши придут, белые, так тоже к Матрене не пойдут. Вся деревня знает: у них в сусеках одни мыши, да и те голодные...»

К полудню Авдей зашел к Матрене, поставил на западню небольшую котомку, перекрестился на иконы.

«Зачем это он к нам-то? — с опаской подумала Матрена.— Бывало, не хаживал, а тут пришел, да еще с котомкой...»

— День добрый, Герасимовна! — приветливо проговорил Авдей, чуть поклонившись хозяйке.— Как поживаешь, соседушка?

— Какая моя жизнь без мужика-то,— отозвалась Матрена,— тянемся еле-еле...

— Вот я и зашел проведать.— Авдей присел на лавку.— Думаю, может, помощь какая нужна. Соседи ведь. Понимаю, трудно без мужика-то.

«Что ему от нас нужно? — снова с тревогой подумала Матрена.— Как лиса ласкается...»

Глаша оделась, схватила ведра и выбежала на улицу.

— О Прове есть какие вести? — все так же ласково спросил Авдей.

— Как в воду канул. Может, и в живых его нет...

— Все может быть,— грустно согласился Авдей.— Да ведь времена-то какие! Все вверх дном переворачивается. Отцы, деды жили, царя почитали, богу молились. А теперь без царя, без бога. Советскую власть им подавай! А какая она, власть-то, будет? Говорят, отберут всё: и скот, и хлеб, а тогда и живи как хочешь...

Тут Глаша зашла в избу, вылила воду в кадушку. Авдей умолк.