— У меня еще никогда не было столько ответственности, — пересохшим языком ответил Варломо. — Я боюсь совершить что-то непоправимое.

— Именно поэтому я и дал тебе перстень. Ты должен научиться жить с таким грузом.

— Погибнут люди. Я не смогу с этим жить.

— Сможешь. Или ты думаешь, что я не понимаю тебя?

— Простите, монсеньор, я не хотел выказать неуважение.

— Ты прав — не понимаю, но и мне есть чего стыдиться. Я не смог вразумить императора, как ты думаешь, виню ли я себя за все те жертвы, которые мы понесли во время этой войны?

Варломо молчал. Сейчас этот его выпад показался ему бунтом мальчишки, который получил слишком много ответственности.

— Конечно же, — ответил за него Валорис, — я не был на твоем месте, мой старый друг, я был только на своем. Но эта ноша тоже не из…

Кашель снова скрутил старика. Он согнулся и покраснел от натуги. Едва видящие глаза почти вылезали из орбит. Отпустило так же быстро, как и началось. Старик выплюнул несколько густых кусков окровавленной мокроты на пол и недовольно взглянул на платок, который так и не успел достать.

— Прости, мой друг, но думаю, что тебе пора. Похоже, что мой медленный убийца решил напомнить о себе.

— Конечно, монсеньор. Мне позвать сестру?

— Нет, мне не нужен морфий, а нужен мой секретарь. Позови его, дел слишком много, а я еще пока держусь. Прощай, мой мальчик, и не держи зла. Проклятые боли.

— Конечно, монсеньор.

Варломо поклонился и вышел. Что же, он известил руководство о вскрытой угрозе, но теперь осталось только понять, что делать. Перстень, который он носил уже несколько дней, должен был сделать хоть что-то.

Иначе какой смысл?

Нужно теперь собрать рабочую группу из верных людей. И Йона должен в нее войти. Парень, как обычно, впутался в слишком крутую игру и без присмотра мог наделать глупостей.

Гангрена был зол. Гараев умер в машине, и Энди так и не успел с ним проститься. Хотелось что-то разнести.

Хуже было только Блуму.

Удивительно, но сержанта эта потеря подкосила сильнее всех. Первый раз в жизни Энди видел у Джея дорожки от слез.

Машина полковника подъехала к пирсу, и из нее вышел командир. Заметив ожидавших солдат, он закрыл дверь и поспешил подняться на борт.

— Здравия желаю, господа офицеры, — произнес Полковник спокойно, когда поравнялся с ними.

— Здравия желаю, — разом произнесли те и вытянулись. — Операция по захвату прошла успешно. Потери…

— Я слышал про вашу потерю, сочувствую, боец. Где разместили министра?

— Там же, где и первую цель.

— Хорошо. Можете готовиться, вечером он ответит за все. Вы свободны.

Полковник сделал несколько шагов, как вдруг сержант его окликнул.

— Виноват, господин Полковник, разрешите обратиться?

— Слушаю, сержант.

— Мы потеряли командира.

— Я соболезную вашей утрате, я уже вам это сказал. Вы хотите услышать от меня что-то еще?

Похоже, что сержант не почувствовал тонкую грань, которую вот-вот переступит:

— Да, господин Полковник, хотелось бы.

— К чему вы ведете, Блум?

— Разрешите не по уставу?

— Рискните.

— Что за херня, господин Полковник? Мы спустим это на тормозах? Позволим убивать наших?

— Сержант, вам не кажется, что вы забываетесь? — Полковник впервые за все время поднял голос, и у обоих солдат выступила гусиная кожа.

Внезапно Полковник понял, почему боец так и остался в сержантах, — слишком сложно им управлять, а сам он себя контролирует еще хуже. Доверить такому командование — несусветная глупость.

— Простите, Генрих, но я это не могу так оставить, — продолжил сержант уже спокойнее и тише. — Какая-то шлюха со значком застрелила моего командира, а мне прикажете это забыть?

— Блум! Разговор закончен!

— При всем моем к вам уважении, но на войне мы так не поступали. — Боец говорил сквозь сжатые зубы, и на каждом слове у него заметно двигались желваки. — Око за око!

— Вы не поняли моего приказа, сержант? — проговорил Полковник четко гвоздя каждое слово. — Это. Называется. Бунт.

Рука Полковника сама собой легла туда, где висел пистолет.

— Понял, — с явной неохотой и злостью ответил сержант. — Прошу прощения, это более не повторится.

— Надеюсь. Свободны!

Блум был в ярости. Этот ублюдок его даже слушать не стал. Вот уже несколько часов сержант сидел в брошенной бытовке, которую временно занимал их отряд, и накручивал себя.